Лорен Оливер 
Реквием

Делириум – 3

Лорен Оливер

Реквием

Лина

Мне снова стал сниться Портленд.
С тех пор как Алекс вернулся, воскрес, но при этом изменился до неузнаваемости, изменился ужасно, словно чудовище из страшилок, которые мы любили рассказывать в детстве, прошлое тоже вернулось. Оно просочилось сквозь трещины, пока мне было не до него, и жадно вцепилось в меня.
Вот о чем меня предупреждали все эти годы – о тяжести в груди, о кошмарах, что преследуют тебя даже во время бодрствования.
«Я тебя предупреждала», – слышится у меня в сознании голос тети Кэрол.
«Мы тебе говорили», – произносит Рэйчел.
«Лучше бы ты осталась!» – это Хана, дотянувшись сквозь время, сквозь затянутые туманом воспоминания, подает мне, тонущей, невесомую руку.

На север из Нью‑Йорка нас выступает около двух Дюжин: Рэйвен, Тэк, Джулиан и я, а еще Дэни, Гордо, Пайк и еще человек пятнадцать, по большей части помалкивающих и исполняющих приказы.
И Алекс. Но не мой Алекс – незнакомец, который никогда не улыбается, не смеется и почти не разговаривает.
Остальные, кому хоумстидом служил пакгауз у Уайт‑Плейнс, разошлись на юг и на запад. Но теперь, несомненно, пакгауз полностью разорен и заброшен. Там теперь небезопасно после спасения Джулиана. Джулиан Файнмен – символ, важный символ. Зомби будут преследовать его. Они пожелают вздернуть этот символ и заставить его истечь кровью, чтобы остальным неповадно было.
Нам придется проявлять максимальную осторожность.
Хантер, Брэм, Ла и еще несколько членов старого Рочестерского хоумстида ждут нас к югу от Поукипзи. Чтобы преодолеть это расстояние, нам потребовалось почти трое суток: пришлось обойти с полдесятка населенных городов.
А потом внезапно мы добираемся. Лес просто обрывается на краю огромного пространства из бетона, заплетенного сетью трещин, на котором до сих пор виднеются призрачные белые контуры парковок. На них по‑прежнему стоят многочисленные машины, проржавевшие, лишенные множества частей – резиновых покрышек, металлических деталей. Они кажутся маленькими и немного смешными, словно брошенные ребенком старые игрушки.
Старые парковки растекаются во все стороны, словно серая вода, и тянутся как минимум до огромной постройки из стекла и стали – старого торгового центра. На вывеске, заляпанной птичьим пометом, причудливым рукописным шрифтом выведено: «Эмпайр Стейт Плаза Молл».
Воссоединение проходит радостно. Тэк, Рэйвен и я срываемся на бег. Брэм с Хантером тоже мчатся, и мы встречаемся посреди парковок. Я хохоча напрыгиваю на Хантера, а он обхватывает меня и поднимает. Все вопят и говорят одновременно.
В конце концов Хантер ставит меня наземь, но я продолжаю обнимать его одной рукой, словно он может исчезнуть. Второй рукой я обхватываю Брэма, пожимающего руку Тэку, и как‑то так получается, что мы, вопя и подпрыгивая, образуем кучу‑малу, переплетение тел в ослепительном солнечном свете.
– Так‑так‑так. – Мы отодвигаемся друг от дружки, оборачиваемся и видим, что к нам неспешно идет Ла, подняв брови. Она отпустила волосы и зачесала их так, чтобы они падали на плечи. – И кого ж тут принесло?
И я впервые за много дней чувствую себя счастливой.
За те недолгие месяцы, что мы провели врозь, Хантер и Брэм сильно изменились. Брэм, как ни странно, сделался массивнее. У Хантера появились новые морщинки в уголках глаз, но улыбка осталась, как всегда, ребячливой.
– Как Сара? – спрашиваю я. – Она здесь?
– Сара осталась в Мэриленде, – сообщает Хантер. – Тамошний хоумстид надежен, и она не захотела мигрировать. Сопротивление пытается передать весточку ее сестре.
– А Грэндпа и остальные? – У меня перехватывает дыхание, и что‑то сдавливает грудь, как будто меня по‑прежнему стискивают в объятиях.
Брэм с Хантером переглядываются.
– Грэндпа не дошел, – коротко бросает Хантер. – Мы похоронили его под Балтимором.
Рэйвен отводит взгляд и сплевывает на асфальт.
– С остальными все в порядке, – поспешно добавляет Брэм. Он проводит пальцем по моему шраму исцеленного, тому самому, который он помогал подделать перед моим вступлением в сопротивление. – Неплохо выглядит, – говорит он и подмигивает.
Мы решаем разбить лагерь для ночевки. Здесь есть чистая вода неподалеку от старой мельницы, а развалины домов и бизнес‑центров скрывают много полезного: среди щебня до сих пор можно найти банки консервов, заржавевшие инструменты, а Хантер даже отыскивает ружье. Оно до сих пор висело на перевернутых оленьих рогах, обильно покрытое осыпавшейся штукатуркой. А Хенли, невысокую, тихую женщину с длинными седыми волосами из нашей группы, начинает лихорадить. Ее оставляют отдыхать.
К концу дня вспыхивает спор о том, куда идти.
– Можно и разделиться, – говорит Рэйвен. Она сидит у ямы, которую расчистила под костер, и подкармливает первые язычки пламени обугленным концом палки.
– Чем больше группа, тем безопаснее, – возражает Тэк. Он снял флиску и остался в футболке, и перевитые мускулами руки оказались на виду. Дни постепенно становятся теплее, и лес начинает пробуждаться. Мы чувствуем приближение весны, подобно зверю, что ворочается во сне, жарко дыша.
Но сейчас, когда солнце село, Дикие земли поглотили длинные фиолетовые тени, и мы перестали двигаться, становится холодно. По ночам до сих пор подмораживает.
– Лина! – окликает меня Рэйвен. Я смотрю на разгорающийся костер, на то, как огонь вьется вокруг сосновых иголок, тоненьких веточек и ломких листьев. – Сходи проверь палатки, ладно? Скоро стемнеет.
Рэйвен развела костер в неглубоком овражке – наверное, здесь когда‑то тек ручей, – он должен хотя бы отчасти защищать огонь от ветра. Она не стала устраивать лагерь слишком близко к торговому центру и его часто посещаемым окрестностям. Торговый центр высится за строем деревьев – искореженный черный металл и пустые окна, – словно инопланетный космический корабль. На насыпи, ярдах в десяти от костра, Джулиан помогает ставить палатки. Он стоит спиной ко мне. На нем тоже только футболка. Он провел всего три дня в Диких землях, и все‑таки они уже успели изменить его. Волосы Джулиана спутаны, и над левым ухом торчит застрявший в них лист. Джулиан выглядит более худощавым, хотя никак не мог похудеть за это время. Просто таков эффект пребывания здесь, под открытым небом, в трофейной, не по размеру большой одежде, в окружении глухомани, постоянно напоминающей о хрупкости нашего бытия.
Джулиан привязывает веревку к дереву и натягивает потуже. Наши палатки старые; они постоянно рвутся, и их приходится чинить. Они не стоят сами по себе. Их нужно ставить на колья, натягивать между деревьями и долго обихаживать, словно паруса на ветру.
Рядом с Джулианом возвышается Гордо и терпеливо ждет.
Я останавливаюсь в нескольких футах от них.
– Помощь нужна?
Джулиан с Гордо оборачиваются.
– Лина!
Джулиан радостно улыбается, но тут же опять сникает, поняв, что я не собираюсь подходить ближе. Я привела его сюда, в это странное новое место, и теперь мне нечего ему дать.
– Да нет, мы справимся, – отзывается Гордо. Волосы у него ярко‑рыжие, и хотя он не старше Тэка, его борода достает до середины груди. – Сейчас уже закончим.
Джулиан выпрямляется и вытирает ладони о джинсы. Он колеблется, потом соскакивает с насыпи и идет ко мне, на ходу заправляя прядь волос за ухо.
– Сейчас холодно, – произносит он, когда до меня остается несколько шагов. – Ты бы лучше вернулась к костру.
– Я не мерзну, – возражаю я, но прячу руки в рукава ветронепроницаемой куртки. Холод терзает меня изнутри. И костер тут ничем не поможет. – А палатки неплохо смотрятся.
– Спасибо. Кажется, я уже набил руку. – Он улыбается одними губами – до глаз улыбка не добирается.
Три дня. Три дня напряженных разговоров и молчания. Я знаю, что Джулиан не может понять, что изменилось и можно ли сделать так, чтобы все было, как раньше. Я знаю, что причиняю ему боль. Что существуют вопросы, которые он заставляет себя не задавать, и вещи, которые он изо всех сил старается не говорить.
Он дает мне время. Он терпелив и благороден.
– Ты очень красиво смотришься в этом освещении. – произносит Джулиан.
– Ты никак ослеп. – Я хочу, чтобы это прозвучало как шутка, но голос мой звучит резко в разреженном воздухе.
Джулиан качает головой, хмурится и отворачивается. Ярко‑желтый листок все еще торчит у него в волосах, за ухом. Мне отчаянно хочется протянуть руку и вынуть этот листик, а потом запустить пальцы в волосы Джулиана и засмеяться вместе с ним. «Вот это и есть Дикие земли, – сказала бы я. – Ты когда‑нибудь мог себе такое представить?» А он запустил бы пальцы в мои волосы и сказал: «И что бы я без тебя делал?»
Но я не могу заставить себя пошевелиться.
– У тебя лист в волосах.
– Что? – Джулиан вздрагивает, словно я вырвала его из мечтаний.
– Лист. У тебя в волосах.
Джулиан нетерпеливо проводит рукой по голове.
– Лина, я…
От грохота выстрела мы оба подпрыгиваем. С деревьев за спиной у Джулиана взлетают птицы, на миг заслонив собою небо, прежде чем рассыпаться на отдельные силуэты. У кого‑то вырывается ругательство.
Из‑за деревьев за палатками выходят Дэни и Алекс. Оба с ружьями на плече.
Гордо выпрямляется и интересуется:
– Олень?
Уже почти стемнело. Волосы Алекса кажутся практически черными.
– Крупновато для оленя, – отзывается Дэни. Это крупная, широкоплечая женщина с высоким лбом и миндалевидными глазами. Она напоминает мне Мияко, умершую прошлой зимой, еще до того, как мы отправились на юг. Мы похоронили ее холодным днем, как раз накануне первого снега.
– Медведь? – уточняет Гордо.
– Может быть, – коротко отвечает Дэни. Дэни порезче Мияко. Она позволила Диким землям сточить ее до стальной основы.
– И как, вы попали? – излишне нетерпеливо спрашиваю я, хотя уже знаю ответ. Но мне хочется, чтобы Алекс посмотрел на меня, заговорил со мной.
– Разве что зацепили, – сообщает Дэни. – Трудно сказать. Но в любом случае недостаточно, чтобы остановить.
Алекс ничего не говорит и вообще никак не дает понять, что заметил мое присутствие. Он так и продолжает шагать через поставленные палатки, мимо нас с Джулианом, так близко, что мне чудится, будто я чувствую его запах – прежний запах травы и высушенного солнцем дерева, запах Портленда, от которого мне хочется расплакаться, уткнуться лицом в грудь Алексу и вдыхать, вдыхать этот запах…
А потом он начинает спускаться с насыпи, и тут до нас долетает голос Рэйвен:
– Ужин готов! Идите есть или останетесь в пролете!
– Пойдем, – зовет Джулиан и касается моего локтя. Бережно, терпеливо.
Я разворачиваюсь, и ноги несут меня вниз с насыпи, к костру, ныне ярко пылающему, к парню, что превратился в тень у костра, полускрытую дымом. Вот чем теперь сделался Алекс – тенью, иллюзией.
За три дня он так и не заговаривает со мной и ни разу не смотрит в мою сторону.

Хана

Хотите узнать мою мрачную тайну? В воскресной школе я жульничала на контрольных.
Я никогда не заглядывала в Руководство «ББс», даже в детстве. Единственным интересовавшим меня был раздел «Легенды и жалобы», полный сказок о временах до исцеления. А больше всего я любила историю Соломона.
«Некогда во времена болезни предстали перед царем две женщины с младенцем. Каждая утверждала, что младенец этот ее. Обе отказывались отдать ребенка второй женщине и страстно умоляли рассудить их. Каждая утверждала, что умрет от горя, если дитя не вернут ей одной.
Царь, которого звали Соломон, молча выслушал обеих женщин и наконец объявил, что принял справедливое решение.
– Мы разрубим младенца напополам, – сказал он, – и каждая получит свою часть.
Женщины согласились с этим, и вперед выступил палач и топором разрубил ребенка ровно надвое.
Ребенок и вскрикнуть не успел, а матери смотрели, и на полу дворца осталось пятно крови, которое невозможно было ничем смыть…»
Мне было лет восемь‑девять, когда я впервые прочла эту историю, и она меня поразила. Я долго потом не могла выбросить из головы несчастного малыша. Мне представлялось, как он лежит разрубленный на мраморном полу, словно бабочка под стеклом.
Вот чем так замечательна эта история. Она настоящая. Я что, собственно, имею в виду: даже если этого на самом деле не было – а про раздел «Легенды и жалобы» постоянно спорят, насколько он исторически достоверен, – она показывает мир в истинном свете. Помнится, я чувствовала себя в точности как тот ребенок: разорванной надвое чувствами, раздираемая между привязанностями и желаниями.
Таков мир болезни.
Таков он был для меня, пока меня не исцелили.

Через двадцать один день я выйду замуж.
У моей матери такой вид, словно она вот‑вот расплачется, и я почти надеюсь, что это и вправду произойдет. Я видела ее слезы два раза в жизни: однажды, когда она сломала лодыжку, и еще – в прошлом году, когда она вышла и обнаружила, что протестующие перелезли через ворота, повыдергивали траву на газоне и разломали на куски ее прекрасную машину.
В конце концов мать просто говорит:
– Ты чудесно выглядишь, Хана. – А потом добавляет: – Хотя оно немного широковато в талии.
Миссис Киллеган («Зовите меня Энн», – жеманно улыбаясь, предложила она на первой примерке) медленно кружит вокруг меня, подкалывая ткань и подгоняя формы. Она высокая, с поблекшими светлыми волосами и измученным лицом, словно за годы работы проглотила множество иголок и булавок.
– Ты точно хочешь короткий рукав?
– Точно, – отвечаю я в тот самый момент, когда мама произносит:
– Вы думаете, они выглядят слишком по‑молодежному?
Миссис Киллеган – Энн – экспрессивно взмахивает длинной костлявой рукой.
– Целый город будет смотреть, – говорит она.
– Вся страна, – поправляет ее мать.
– Мне нравятся эти рукава, – выдавливаю я и едва сдерживаюсь, чтобы не добавить: «Это моя свадьба». Но это уже нельзя считать правдой. С тех самых беспорядков в январе и смерти мэра Харгроува. Теперь моя свадьба принадлежит народу. О ней все говорят уже несколько месяцев. Вчера нам позвонили из Национальной службы новостей и спросили, можно ли им будет пустить отснятый материал или прислать свою группу, дабы заснять церемонию.
Сейчас стране нужны символы, больше чем когда бы то ни было.
Мы стоим перед трехстворчатым зеркалом. Нахмуренное лицо матери отражается в нем в трех разных ракурсах.
– Миссис Киллеган права, – произносит она, коснувшись моего локтя. – Давай посмотрим, как оно будет смотреться с рукавами три четверти, хорошо?
Я понимаю, что спорить бессмысленно. Три отражения кивают одновременно. Три одинаковые девушки с одинаковыми заплетенными белокурыми волосами в трех одинаковых белых платьях в пол. Я уже с трудом узнаю себя. Платье преобразило меня в ярком свете примерочной. Всю свою жизнь я была Ханой Тэйт.
Но девушка в зеркале – не Хана Тэйт. Она – Хана Харгроув, будущая жена будущего мэра, символ всего правильного в исцеленном мире.
Пример и образец для всех.
– Давайте‑ка посмотрим, что у меня еще есть, – произносит миссис Киллеган. – Попробуем нарядить тебя в другом стиле, чтобы ты сравнила.
Она скользит по потрепанному серому ковру и исчезает в кладовой. Сквозь открытую дверь я вижу десятки платьев в пластиковых чехлах, покачивающихся на стойках для одежды.
Мать вздыхает. Мы провели здесь два часа, и я уже чувствую себя чучелом – будто меня набили соломой, насадили на кол и зашили на живую нитку. Мать устраивается на выцветшей скамеечке для ног рядом с зеркалами и чопорно кладет сумочку на колени, чтобы она не коснулась пола.
Магазин свадебных нарядов миссис Киллеган всегда был лучшим в Портленде, но и на нем отчетливо сказались последствия беспорядков и меры правительства по закручиванию гаек. Сейчас практически у всех стало хуже с деньгами, и это заметно. Одна из лампочек над головой перегорела, и в магазине пахнет затхлостью, словно тут не убирают как следует. На стене обои вспучились от сырости, а раньше я заметила большое коричневое пятно на одном из полосатых диванчиков. Миссис Киллеган заметила мой взгляд и небрежно бросила на диванчик шаль, чтобы прикрыть пятно.
– Ты действительно чудесно выглядишь, Хана, – говорит мать.
– Спасибо, – благодарю ее я. Я знаю, что я чудесно выгляжу. Может, и звучит самовлюбленно, но это правда.
Это тоже изменилось с момента моего исцеления. Когда я еще не была исцелена, я никогда не чувствовала себя красивой, даже когда люди говорили мне об этом. Но после исцеления стена во мне рухнула. Теперь я вижу, что да, я просто и бесспорно красива.
И меня это больше не интересует.
– Ну вот. – Миссис Киллеган появляется из кладовки, неся несколько платьев в чехлах. Я подавляю вздох, но недостаточно быстро. Миссис Киллеган касается моей руки. – Не волнуйся, дорогуша, – говорит она. – Мы найдем идеальное платье. Мы ведь здесь ради этого, не так ли?
Я изображаю улыбку, и красивая девушка в зеркалах изображает ее вместе со мной.
– Конечно, – отвечаю я.
Идеальное платье. Идеальная пара. Идеальная счастливая жизнь.
Идеальность как обещание и заверение в том, что мы не ошибаемся.

Магазин миссис Киллеган находится в районе Старого порта, и, когда мы выходим на улицу, я чувствую знакомый запах водорослей и старого дерева. День солнечный, но с залива дует холодный ветер. Лишь несколько лодок покачиваются на воде – в основном рыболовецкие суденышки или серийные яхты. Издалека заляпанные птичьим пометом деревянные причалы кажутся тростником, вырастающим из воды.
На улице никого, не считая двух регуляторов и Тони, нашего телохранителя. Родители решили нанять охрану сразу после беспорядков, когда убили мэра, отца Фреда Харгроува, и решено было, что мне следует оставить колледж и как можно скорее выйти замуж.
Теперь Тони повсюду с нами, а в выходные присылает вместо себя брата, Рика. Мне потребовалось около месяца, чтобы научиться различать их. У обоих короткие толстые шеи и блестящие лысые головы. Оба неразговорчивы, а если все‑таки открывают рот, не скажут ничего интересного.
Это было одним из самых больших моих страхов, когда я думала об исцелении: что процедура каким‑то образом выключит меня и повлияет на мою способность думать. Но напротив, теперь я мыслю яснее. В определенном смысле я даже воспринимаю все более отчетливо. Прежде я постоянно ощущала своего рода нездоровье: меня переполняли паника, беспокойство и конкурирующие желания. Бывали ночи, когда я не могла уснуть, и дни, когда мне казалось, будто мои внутренности пытаются выползти наружу через горло.
Я была инфицирована. Теперь инфекция ушла.
Тони стоит, привалившись к машине. Интересно, он что, простоял в этой позе все три часа, что мы провели у миссис Киллеган? Когда мы подходим, он выпрямляется и открывает дверцу для матери.
– Спасибо, Тони, – благодарит она. – Все спокойно?
– Да, мэм.
– Хорошо.
Она усаживается на заднее сиденье, и я пристраиваюсь рядом с ней. Эта машина у нас всего два месяца – замена той, которую разгромили вандалы, – и всего через несколько дней после ее появления мать вышла из бакалейного магазина и обнаружила, что кто‑то написал на машине краской «свинья». В глубине души мне кажется, что на самом деле мама наняла Тони из желания уберечь новую машину.
После того как Тони закрывает дверь, мир за тонированными окнами делается темно‑синим. Тони включает радио, НКН, Национальный канал новостей. Голоса комментаторов звучат знакомо и успокаивающе.
Я откидываю голову на спинку кресла и принимаюсь наблюдать за тем, как мир приходит в движение. Я прожила в Портленде всю жизнь и помню почти каждую улицу и каждый угол. Но теперь они тоже кажутся далекими, надежно погрузившимися в прошлое. Жизнь назад я любила сидеть на этих скамейках для пикника с Линой и подманивать чаек хлебными крошками. Мы говорили о полете. Мы говорили о побеге. Это было ребячество вроде веры в единорогов и магию.
Мне и в голову никогда не приходило, что она вправду убежит.
У меня скручивает желудок. Я осознаю, что с самого завтрака ничего не ела. Наверное, я голодна.
– Загруженная неделя, – говорит мать.
– Угу.
– И не забудь, что «Пост» хочет сегодня взять у тебя интервью.
– Не забуду.
– Теперь нам осталось только подобрать тебе платье для инаугурации Фреда, и все будет готово. Или ты пойдешь в том желтом, которое мы видели в «Лава» на прошлой неделе?
– Я еще точно не знаю, – отвечаю я.
– То есть как – ты еще точно не знаешь? Инаугурация через пять дней, Хана! Через пять! Все будут смотреть на тебя.
– Ну тогда то желтое.
– Правда, я понятия не имею, в чем идти мне…
Мы проезжаем через Вест‑Энд, наш прежний район. Исторически сложилось так, что Вест‑Энд стал домом всяческих шишек церкви и медицины: священников Церкви Нового Порядка, правительственных чиновников, врачей и ученых из лабораторий. Несомненно, именно поэтому он так пострадал во время беспорядков, последовавших за Инцидентами.
Беспорядки подавили быстро. До сих пор идут споры, то ли беспорядки породило реальное движение, то ли это результат направленного не туда гнева и страстей, которые так старательно пытаются искоренить. Однако же многие до сих пор полагают, что Вест‑Энд расположен слишком близко к окраине, к проблемным районам, где скрываются сочувствующие и участники сопротивления. Многие семьи, подобно нашей, переехали с полуострова в другие места.
– Не забудь, Хана, в понедельник нам нужно поговорить с фирмой, обслуживающей торжества.
– Я помню, помню.
Мы сворачиваем с Дэнфорта на Вон, нашу прежнюю улицу. Я чуть подаюсь вперед, пытаясь увидеть наш старый дом, но хвойные растения Андерсонов почти полностью заслоняют его, и мне удается лишь мельком разглядеть остроконечную зеленую крышу.
Наш дом, как и расположенный рядом дом Андерсонов, и стоящий напротив дом Ричардсов, пуст и, возможно, таким и останется. Однако же вывесок «Продается» не видать. Сейчас никто не в состоянии делать такие покупки. Фред говорит, что застой в экономике будет сохраняться самое меньшее несколько лет, пока положение вещей не начнет стабилизироваться. Сейчас же правительству нужно восстановить контроль. Людям необходимо напомнить их место.
Интересно, пробрались ли уже мыши в мою комнату, оставляют ли помет на полированном паркете? Начали ли пауки плести паутину по углам? Скоро наш дом начнет выглядеть, как номер тридцать семь по Брукс‑стрит – заброшенным, каким‑то обгрызенным, медленно разрушающимся из‑за термитов.
Еще одна перемена: я могу думать о тридцать седьмом доме, Лине и Алексе без того, чтобы мне сдавило горло.
– Готова поспорить: ты так и не посмотрела список гостей, который я оставила в твоей комнате.
– У меня не было времени, – рассеянно отвечаю я, не отрывая взгляда от пейзажа за окном.
Мы выезжаем на Конгресс, и окружение быстро меняется. Вскоре мы минуем одну из двух портлендских автозаправок – ее охраняет отряд регуляторов с винтовками, глядящими в небо, – потом дешевые магазинчики, прачечную самообслуживания с выцветшим оранжевым навесом и сомнительного вида продуктовый.
Вдруг мама подается вперед, ухватившись за спинку сиденья Тони.
– Ну‑ка включи это! – резко бросает она.
Тони подкручивает ручку радиоприемника. Радио начинает звучать громче.
– Учитывая недавние волнения в Уотербери, штат Коннектикут…
– Господи! – вырывается у матери. – Опять!
– …всем гражданам, особенно проживающим в юго‑восточном секторе, настоятельно рекомендуется эвакуироваться во временное жилье в окрестностях Вифлеема. Билл Ардьюри, глава Особых сил, успокаивает взволнованных граждан. «Ситуация под контролем, – сказал он во время своего семиминутного обращения. – Государство и муниципальная милиция совместно работают над локализацией очага болезни и его скорейшим обеззараживанием. Никаких предпосылок дальнейшего заражения…»
– Хватит! – бросает мать, усаживаясь обратно. – Не могу больше это слушать!
Тони начинает искать что‑нибудь другое. Вместо большинства станций лишь потрескивание. Месяц назад была громкая история: правительство обнаружило, что заразные приспособились использовать несколько частот для собственных нужд. Нам удалось перехватить и расшифровать несколько важных сообщений, что привело к победоносному рейду на Чикаго и аресту полудюжины руководящих лиц заразных. Один из них был повинен в организации взрыва в Вашингтоне прошлой осенью. При взрыве погибло двадцать семь человек, в том числе мать с ребенком.
Я радовалась, когда этих заразных казнили. Некоторые возмущались, что инъекция смертельного препарата – слишком гуманно для осужденных террористов, но я видела в этом важное послание: мы не злы. Мы рассудительны и сострадательны. Мы выступаем за справедливость, структурность и организацию.
А противостоят нам неисцеленные, несущие хаос.
– Просто отвратительно! – говорит мать. – Если бы мы сразу же начали бомбардировки, как только… Тони, осторожно!
Тони бьет по тормозам. Раздается визг шин. Меня швыряет вперед, и я чуть не врезаюсь лбом в подголовник переднего кресла, прежде чем ремень безопасности отбрасывает меня назад. Слышится глухой удар. В воздухе пахнет чем‑то вроде жженой резины.
– Черт! – вырывается у матери. – Черт! Что за?..
– Прошу прощения, мэм. Я ее не заметил. Она выскочила откуда‑то из‑за мусорных баков…
Перед машиной стоит юная девушка; ладони ее лежат на капоте. Волосы окаймляют худое узкое лицо, а глаза у нее огромные и перепуганные. Она кажется мне смутно знакомой.
Тони опускает стекло в окне. В машину проникает запах мусорных баков – их несколько, выстроившихся в ряд, – сладковато‑гнилостный. Мать кашляет и прикрывает нос рукой.
– Эй, ты цела? – интересуется Тони, высунувшись из окна.
Девушка не отвечает. Она тяжело дышит. Взгляд ее скользит по Тони, по матери на заднем сиденье, а потом по мне. Меня словно током бьет.
Дженни. Двоюродная сестра Лины. Я не видела ее с прошлого лета. Она сильно похудела. И стала выглядеть старше. Но это точно она. Я узнаю вырез ноздрей, горделивый острый подбородок и глаза.
Она тоже меня узнает. Прежде чем я успеваю хоть слово сказать, Дженни отталкивается от машины и стрелой мчится через улицу. На спине у нее болтается старый, испачканный чернилами рюкзак – потрепанный, принадлежавший еще Лине. Поперек кармана черными округлыми буквами выписано два имени, Лины и мое. Мы написали их на этом рюкзаке в седьмом классе, когда нам стало скучно на уроке. В тот день мы и придумали наше кодовое слово, нашу кричалку, которой мы потом приветствовали друг друга при встречах. Халина. Соединение наших имен.
– Ну вот ей же ей, достаточно уже взрослая девчонка, чтобы понимать, что нельзя выскакивать перед машиной! Она меня чуть до инфаркта не довела.
– Я ее знаю, – машинально произношу я. Мне до сих пор представляются огромные темные глаза Дженни и ее бледное исхудавшее лицо.
– В каком смысле – ты ее знаешь? – поворачивается ко мне мать.
Я опускаю веки и пытаюсь представить что‑нибудь успокаивающее. Залив. Чаек, кружащих в синем небе. Потоки безукоризненно чистой белой ткани. Но вместо них я так и вижу глаза Дженни и ее заостренные скулы и подбородок.
– Ее зовут Дженни. Она двоюродная сестра Лины…
– Думай, что говоришь! – обрывает меня мать. Я запоздало осознаю, что мне не следовало ничего этого говорить. В нашей семье имя Лины хуже любого ругательства.
Много лет мама гордилась моей дружбой с Линой. Она видела в ней подтверждение своего либерализма. «Мы не должны судить о девочке по ее родственникам, – говорила она гостям, если те затрагивали эту тему. – Болезнь не передается генетически, эта идея устарела».
Когда Лина все же подхватила болезнь и сумела бежать прежде, чем ее успели исцелить, мать восприняла это как личное оскорбление, словно Лина сделала это нарочно, чтобы поставить ее в дурацкое положение.
«Все эти годы мы принимали ее в своем доме, – говорила она то и дело в никуда после побега Лины. – Хотя и осознавали, что рискуем. А ведь все нас предупреждали!.. Наверное, стоило нам тогда прислушаться».
– Она похудела, – произношу я.
– Тони, домой! – Мама снова откидывает голову и закрывает глаза, и я понимаю, что разговор окончен.

Лина

Я просыпаюсь посреди ночи, потому что мне снится кошмар. В нем Грейс застряла между половицами в нашей старой спальне в доме тетушки Кэрол. Снизу доносились крики: «Пожар!» Комната была полна дыма. Я пыталась высвободить Грейс, спасти ее, но ее руки выскальзывали из моих. Глаза жгло, дым душил меня, и я знала, что если не убегу, то умру. Но Грейс плакала и умоляла меня спасти ее, спасти…
Я сажусь. Я твержу про себя мантру Рэйвен – прошлое мертво, его не существует, – но она не помогает. Мне по‑прежнему мерещится, как ручонка Грейс, мокрая от пота, выскальзывает из моей руки.
В палатке тесно. Дэни прижалась боком ко мне, а остальные три женщины свернулись за ней.
У Джулиана теперь своя палатка. Эдакая небольшая любезность. Ему дают время приспособиться, как давали его мне, когда я только‑только пришла в Дикие земли. На это нужно время – чтобы привыкнуть к ощущению близости и к телам, постоянно сталкивающимся с твоим. В Диких землях нет личного пространства и не может быть никакой застенчивости.
Я могла бы присоединиться к Джулиану в его палатке. Я знаю, что он ожидал этого от меня после того, что мы с ним вместе пережили под землей – и похищение, и тот поцелуй. В конце концов, это я привела его сюда. Я спасла его и притащила за собой в новую жизнь, жизнь свободы и чувств. Ничто не препятствовало мне спать рядом с ним. Исцеленные – зомби – сказали бы, что мы уже инфицированы. Мы уже валяемся в своей мерзости, словно свиньи в грязи.
Кто знает? Может, они и правы. Может, чувства действительно сводят нас с ума. Может, любовь и вправду болезнь, и без нее нам было бы лучше.
Но мы выбрали иной путь. В конце концов, в этом и состоит смысл побега от исцеления – в свободе выбора.
Мы даже способны сделать неправильный выбор.
Мне никак не удается снова заснуть. Воздуха не хватает. Я выбираюсь из‑под мешанины спальников и одеял и выкарабкиваюсь из‑под полога палатки в темноту. Позади Дэни ворочается во сне и бормочет что‑то неразборчивое.
Ночь холодная. Небо чистое, без единого облачка. Луна кажется больше обычного и заливает все серебристым сиянием, словно снегом припорашивает. Я стою минутку, наслаждаясь тишиной и спокойствием и любуясь посеребренными луной пиками палаток, низко опущенными ветвями с набухающими почками. Изредка где‑то вдалеке ухает сова.
В одной из палаток спит Джулиан.
А в другой – Алекс.
Я двигаюсь прочь от палаток. Иду я к лощине, мимо потухшего костра – от него остались лишь обгоревшие куски древесины и несколько тлеющих углей. В воздухе до сих пор еле уловимо пахнет обожженными консервными банками и фасолью.
Я сама толком не знаю, куда иду. Уходить от лагеря глупо – Рэйвен тысячу раз предупреждала меня об этом. Ночью Дикие земли принадлежат животным. А еще ночью легче легкого заблудиться посреди леса. Но меня словно подзуживает что‑то изнутри, и ночь такая светлая, ориентироваться нетрудно.
Я спрыгиваю в высохшее русло ручья, покрытое слоем камней и листьев и кое‑где – останками прежней жизни: зазубренный металл банки из‑под содовой, пластиковый пакет, детский ботинок. Я прохожу несколько сотен футов на юг, а потом дорогу мне преграждает огромный упавший дуб. Лежащий поперек ствол его настолько широк, что доходит мне до груди. Переплетение могучих корней возносится к небу, словно темные струи какого‑то фонтана‑шутихи.
Тут сзади раздается шорох. Я стремительно оборачиваюсь. Тень шевелится, обретая объем, и на миг у меня останавливается сердце: я беззащитна, без оружия, мне нечем обороняться от голодного зверя. Потом тень выходит на открытое место и оказывается парнем.
В темноте не видно, что его волосы – цвета осенней листвы, золотисто‑каштановые с отблеском рыжины.
– А, это ты, – говорит Алекс. Это его первые слова, обращенные ко мне за четыре дня.
Я хочу сказать ему тысячу вещей.
Пожалуйста, пойми. Пожалуйста, прости меня.
Я каждый день молилась, чтобы ты был жив, пока не стало слишком больно надеяться.
Не надо меня ненавидеть.
Я по‑прежнему люблю тебя.
Но вместо этого я говорю:
– Не спится.
Алекс наверняка помнит, что меня всегда мучили кошмары. Мы часто об этом говорили во время нашего лета в Портленде. Прошлое лето – меньше года назад. В голове не умещается, какой огромный путь я проделала за это время. Невозможно представить то пространство, что пролегло между нами.
– И мне не спится, – откликается Алекс.
И эти простые слова и сам тот факт, что он вообще говорит со мной, словно что‑то высвобождают во мне. Мне хочется обнять его и поцеловать, как прежде.
– Я думала, ты мертв, – говорю я. – Я чуть не умерла из‑за этого.
– В самом деле? – бесстрастно интересуется Алекс. – Ты довольно быстро пришла в себя.
– Нет. Ты не понимаешь. – Горло сдавливает, словно меня кто‑то душит. – Я не могла продолжать надеяться, а потом просыпаться поутру и обнаруживать, что все неправда, что тебя все равно нет. Я… я недостаточно сильная.
Алекс молчит. Сейчас слишком темно, чтобы разглядеть выражение его лица, – он снова отступил в темноту. Но я чувствую, что он смотрит на меня.
Наконец он произносит:
– Когда они забрали меня в Крипту, я думал, что они собираются меня убить. Но они даже этого не потрудились сделать. Они просто оставили меня умирать. Бросили в камеру и заперли дверь.
– Алекс… – Удушье спускается с горла в грудь, и я, сама того не понимая, начинаю плакать. Я подхожу поближе к нему. Мне хочется провести рукой по его волосам, поцеловать его в лоб и в веки, чтобы стереть всякие воспоминания о том, что он видел. Но Алекс отступает.
– Я не умер. Не знаю почему. Я должен был умереть. Я потерял много крови. Они удивились не меньше меня. А потом это стало своего рода игрой – посмотреть, сколько я продержусь. Посмотреть, что им удастся сделать со мной, прежде чем я…
Он внезапно умолкает, не договорив. Я не могу больше этого слышать. Я не хочу этого знать, не хочу, чтобы это было правдой, не могу думать о том, что они с ним творили. Я делаю еще шаг и касаюсь его груди и плеч в темноте. На этот раз Алекс не отталкивает меня. Но и не обнимает. Он стоит, холодный и недвижный, словно изваяние.
– Алекс, – я повторяю его имя, словно молитву, словно заклинание, которое может все исправить. Я провожу рукой по его груди и подбородку. – Прости меня. Прости, пожалуйста.
Внезапно Алекс резко отстраняется и вместе с этим хватает меня за запястья и прижимает мои руки к туловищу. Он не отпускает их. Он крепко сжимает их, не давая мне двигаться. Голос его тих и настойчив, и в нем столько гнева, что от него еще больнее, чем от его хватки.
– Бывали дни, когда я просил об этом – молился об этом перед сном. Вера в то, что я снова увижу тебя, что я сумею отыскать тебя, надежда на это – единственное, что не давало мне умереть. – Он отпускает меня и отступает еще на шаг. – Так что нет. Я не понимаю.
– Алекс, пожалуйста!
Он сжимает кулаки.
– Прекрати повторять мое имя. Ты не знаешь меня больше.
– Я знаю тебя. – Я все еще плачу, давясь спазмами в горле, сражаясь за каждый глоток воздуха. Это ночной кошмар. Я проснусь. Это детская страшилка, и Алекс вернулся ко мне в виде чудовищного создания, изломанного и полного ненависти. Я проснусь, и он будет здесь, он снова будет цельным, снова будет моим. Я нахожу его руку, касаюсь пальцев, и он пытается отдернуть руку.
– Это я, Алекс. Лина. Твоя Лина. Помнишь? Помнишь дом тридцать семь на Брукс‑стрит? Помнишь одеяло, которое мы стелили на заднем дворе…
– Хватит! – отрезает Алекс. Голос его срывается.
– И я всегда выигрывала у тебя в скрэббл, – продолжаю я. Мне надо говорить, удерживать его, заставлять вспомнить. – Потому что ты всегда позволял мне выиграть. А помнишь, мы как‑то раз захотели устроить пикник, но нам удалось достать лишь спагетти в консервах и немного зеленой фасоли? И ты предложил смешать их…
– Не надо.
– И мы смешали, и получилось неплохо. Мы съели целую банку, такие мы были голодные. А потом, когда начало темнеть, ты показал на небо и сказал, что там есть по звезде для всего, что ты во мне любишь.
Я задыхаюсь. Мне кажется, будто я тону. Я машинально тянусь к Алексу, цепляюсь за его воротник.
– Довольно! – Алекс хватает меня за плечи. Лицо его оказывается в дюйме от моего, но остается неразличимым: грубая, искаженная маска. – Хватит! Довольно! Это прошло. Все уже прошло.
– Алекс, пожалуйста…
– Хватит! – Его голос звенит, словно пощечина. Он отпускает меня, и я, спотыкаясь, отступаю. – Алекс мертв – слышишь меня? Все это – все, что мы чувствовали, все, что это значило, – этого больше нет, ясно? Оно похоронено. Исчезло.
– Алекс!
Он резко разворачивается обратно. В лунном свете он выглядит совершенно белым и яростным. Фотоснимок. Двумерный снимок, пойманный вспышкой.
– Я не люблю тебя, Лина. Слышишь? Я никогда тебя не любил.
Воздух исчезает. Все исчезает.
– Я не верю тебе.
Я плачу так сильно, что почти не могу говорить.
Алекс делает шаг в мою сторону. И теперь я вообще не узнаю его. Он полностью преобразился, превратился в незнакомца.
– Это была ложь. Ясно? Все это было ложью. Безумием, как они твердят. Просто забудь об этом. Забудь, что это вообще когда‑то было.
– Пожалуйста! – Я сама не понимаю, как держусь на ногах, почему не рухну в грязь, почему мое сердце продолжает биться, хотя мне так отчаянно хочется, чтобы оно остановилось. – Алекс, пожалуйста, не делай этого!
«Прекрати твердить мое имя».
Теперь мы оба слышим это – треск и шелест листьев позади нас. Что‑то крупное движется через лес. У Алекса меняется выражение лица. Гнев исчезает, и на его месте возникает напряжение – так бывает напряжен олень за миг до того, как броситься бежать.
– Лина, не двигайся, – тихо произносит Алекс, но голос его настойчив.
Прежде чем я успеваю повернуться, я чувствую, как надо мной кто‑то нависает, слышу сопение, ощущаю голод животного – страстный и обезличенный.
Медведь.
Он тоже пробирался по лощине и теперь стоит в каких‑нибудь четырех футах от нас. Это черный медведь. Его свалявшийся мех отливает серебром в лунном свете. Он большой – пять‑шесть футов в длину, и даже сейчас, когда он стоит на четырех лапах, он высотой почти мне по плечо. Медведь переводит взгляд с Алекса на меня и снова на Алекса. Глаза его, тусклые и безжизненные, словно вырезаны из оникса.
Две вещи приходят мне в голову одновременно. Медведь костлявый, изголодавшийся. Зима выдалась трудной.
То есть он нас не боится.
Меня пронзает страх. Он заглушает боль, заглушает все мысли, кроме одной: почему, ну почему я пошла в лес без ружья?!
Медведь делает еще шаг вперед, поводит массивной башкой из стороны в сторону, оценивает нас. Я вижу, как в холодном воздухе из его пасти вырывается пар, вижу его заострившиеся лопатки.
– Тихо, тихо, – все так же негромко говорит Алекс. Он стоит за мной, и я чувствую, как он напряжен – застыл, прямой, словно шомпол. – Успокойся. Все в порядке. Мы уходим. Медленно и осторожно.
Он делает один‑единственный шаг назад, и это движение заставляет медведя присесть на задние лапы и оскалиться. Белые зубы сверкают в лунном свете. Алекс снова застывает. У медведя вырывается рычание. Он так близко от нас, что я чувствую жар, исходящий от его огромной туши, и ощущаю зловоние его дыхания.
Ну почему я не взяла ружье?! Поворачиваться и бежать нельзя – тогда мы превратимся в добычу, а медведь как раз ищет добычу. Глупо, как глупо! Правило Диких земель гласит: ты должен быть крупнее, сильнее и круче. Бей, или убьют тебя.
Медведь, продолжая рычать, делает еще шаг. Все мышцы в моем теле напряжены. Они вопят, требуя бежать, но я стою словно вкопанная, заставляя себя не шевелиться.
Медведь колеблется. Я не бегу. Может, я не добыча?
Он отступает на дюйм: выигрыш, крохотная уступка.
Я спешу воспользоваться ею.
– Эй, ты! – гаркаю я как можно громче и вскидываю руки над головой, стараясь выглядеть как можно крупнее. – А ну убирайся отсюда! Проваливай! Прочь!
Сбитый с толку медведь отступает еще на дюйм.
– Я сказала – прочь! – Я разворачиваюсь и пинаю ближайшее дерево, и на медведя сыплется кора. Медведь колеблется. Он по‑прежнему не понимает, что происходит, но больше не рычит. Я приседаю и подбираю первый попавшийся камень, а потом встаю и швыряю его в медведя. Камень с глухим стуком бьет зверя под левое плечо. Медведь взвизгивает и пятится. А потом разворачивается и исчезает в зарослях, словно черная меховая клякса.
– Ни хрена себе! – вырывается у Алекса. Он громко, протяжно выдыхает, наклоняется и снова выпрямляется. – Ни хрена себе…
Адреналин и сброшенное напряжение заставляют его забыться. На мгновение новая маска спадает, и из‑под нее выглядывает прежний Алекс.
К горлу подкатывает тошнота. Я думаю про уязвленные, полные безысходности глаза медведя, про глухой удар камня по его плечу. Но у меня не было выбора.
Таковы законы Диких земель.
– Чокнуться можно. Ты чокнутая. – Алекс качает головой. – Прежняя Лина бежала бы куда глаза глядят.
Ты должен быть крупнее, сильнее и круче.
Меня затапливает холод, а в груди кирпичик за кирпичиком растет стена. Он не любит меня.
Он никогда меня не любил.
Все это было ложью.
– Прежняя Лина умерла, – отрезаю я, потом прохожу мимо него и иду обратно по оврагу, к лагерю. Каждый шаг дается мне все труднее. Тело тяжелеет так, словно я превращаюсь в камень.
Бей, или ударят тебя.
Алекс не идет за мной, и я не жду, что он это сделает. Мне плевать, куда он пойдет, останется ли он в лесу на всю ночь, вернется ли он когда‑либо в лагерь.
Как он сказал, все это – и забота тоже – в прошлом.
И лишь почти дойдя до палаток, я снова начинаю плакать. Слезы текут ручьем, и мне приходится остановиться и присесть. Мне хочется, чтобы все чувства вытекли со слезами. На мгновение я даже думаю, что проще всего было бы вернуться обратно, пойти прямиком в лабораторию и сдаться хирургам.
«Вы были правы. Я ошибалась. Уберите это».
– Лина!
Я поднимаю голову. Джулиан выбрался из своей палатки. Должно быть, я его разбудила. Волосы его торчат под самыми неожиданными углами, словно сломанные спицы в колесе. Джулиан бос.
Я выпрямляюсь, вытирая нос рукавом трикотажной рубашки.
– Все в порядке, – говорю я, все еще всхлипывая. – Все нормально.
С минуту Джулиан стоит там, глядя на меня, и я готова поклясться, что он знает, почему я плачу, и все понимает, и все будет хорошо. Он раскрывает объятия.
– Иди сюда, – говорит он тихо.
Я бросаюсь к нему со всех ног. Я буквально влетаю в него. Джулиан ловит меня и крепко прижимает к своей груди, и я снова отпускаю поводья, позволяю рыданиям течь через меня. Джулиан стоит, и бормочет что‑то мне в волосы, и целует меня в макушку, и позволяет плакать об утрате другого парня, парня, которого я любила сильнее.
– Извини, – повторяю я раз за разом, уткнувшись ему в грудь. – Извини. – От рубашки Джулиана до сих пор пахнет дымом костра, лесной подстилкой и пробуждающейся весной.
– Все в порядке, – шепчет он в ответ.
Когда я немного успокаиваюсь, Джулиан берет меня за руку. Я следую за ним в темную пещеру его палатки. Палатка пахнет так же, как его рубашка, только еще сильнее. Я падаю поверх спальника, и Джулиан ложится рядом со мной, окружая меня, словно морская раковина. Я сворачиваюсь в этом пространстве – теплом, безопасном – и позволяю последним слезам по Алексу течь по моим щекам, а с них – наземь и куда‑то прочь.

Хана

– Хана! – Мать смотрит на меня выжидающе. – Фред попросил тебя передать зеленую фасоль.
– Извините, – отзываюсь я, заставляя себя улыбнуться. Прошлой ночью я почти не спала. Мне достались лишь обрывки снов – мимолетные образы, ускользавшие прочь прежде, чем мне удавалось на них сосредоточиться.
Я снова тянусь за глазурованым керамическим блюдом – как и все в доме Хардгроувов, оно прекрасно, – хотя совершенно ничто не мешает Фреду дотянуться до него самому. Это часть ритуала. Вскоре я стану его женой, и мы будем сидеть так каждый вечер, исполняя отрепетированный танец.
Фред улыбается мне.
– Устала? – интересуется он. За прошедшие несколько месяцев мы провели немало часов вместе. Наш воскресный обед – лишь один из многих способов, какими мы упражняемся в объединении наших жизней.
Я провела немало времени, изучая лицо Фреда, пытаясь понять, привлекателен ли он, и в конце концов пришла к выводу: у него очень приятная внешность. Он не так хорош собою, как я, но он умнее, и мне нравятся его темные волосы и то, как они падают ему на правую бровь, когда ему некогда убрать их.
– Она выглядит усталой, – произносит миссис Харгроув. Мать Фреда часто говорит обо мне так, словно меня здесь нет. Я не принимаю это близко к сердцу – она обо всех так говорит. Отец Фреда был мэром на протяжении трех с лишним сроков. Теперь же, когда мистер Харгроув мертв, Фреда готовят к тому, чтобы он занял место отца. Со времени Инцидентов в январе Фред неустанно вел кампанию за занятие места мэра, и это принесло свои результаты. Всего лишь неделю назад особый временный комитет утвердил его новым мэром. Он будет публично введен в должность в начале следующей недели.
Миссис Харгроув привыкла быть самой важной женщиной в этой комнате.
– Со мной все в порядке, – отвечаю я. Лина всегда говорила, что я так вру, что и черта одурачила бы.
На самом деле ничего со мной не в порядке. Меня беспокоит, что я не могу перестать беспокоиться о Дженни и о том, какая она теперь худая.
Меня беспокоит, что я снова думаю о Лине.
– Конечно, приготовления к свадьбе – это большой стресс, – говорит моя мать.
– Тебе‑то что, не ты же подписываешь чеки, – бурчит мой отец.
Его замечание вызывает взрыв смеха. Комнату внезапно освещает вспышка света из окна: какой‑то журналист, устроившийся в кустах прямо под окном, щелкает нас, чтобы потом продать снимок в местные газеты или на телестудии.
Миссис Харгроув устроила, чтобы сегодня вечером здесь присутствовали папарацци. Она слила фотографам место проведения ужина, который Фред устроил для нас в канун Нового года. Фотосессии подстраиваются и тщательно планируются, чтобы публика могла следить за развитием нашей истории и видеть, как мы счастливы благодаря тому, что нас так удачно подобрали друг другу.
И я действительно счастлива с Фредом. Мы с ним отлично ладим. У нас схожие вкусы, и нам есть о чем поговорить.
Потому я и беспокоюсь: все пойдет прахом, если окажется, что процедура сработала неверно.
– Я слышал по радио, что они эвакуировали часть Уотербери, – замечает Фред. – И часть Сан‑Франциско. Беспорядки начались на выходных.
– Фред, я тебя умоляю, – произносит миссис Харгроув. – Нам действительно совершенно необходимо разговаривать об этом за ужином?
– Бессмысленно делать вид, будто ничего не происходит, – отрезает Фред, поворачиваясь к ней. – Именно это делал папа. И посмотри, к чему это привело.
– Фред! – В голосе миссис Харгроув появляется напряжение, но ей удается удержать улыбку на лице. Щелк! На секунду столовую освещает вспышка фотокамеры. – Сейчас действительно неподходящий момент…
– Мы не можем больше притворяться! – Фред обводит присутствующих взглядом, словно взывая к каждому из нас. – Сопротивление существует. Возможно, оно даже растет. Эпидемия – вот что это такое.
– Их блокировали в Уотербери, – подает голос моя мать. – Я уверена, что и в Сан‑Франциско сделают то же самое.
Фред качает головой.
– Вопрос не только в заразных. В том‑то и проблема. Существует целая система сочувствующих – сеть поддержки. Я хочу сделать то, чего не сделал папа, – с внезапной силой произносит Фред. Миссис Харгроув застывает. – Много лет ходили слухи о том, что заразные существуют и что их число даже возрастает. Вы это знали. Папа это знал. Но вы отказывались верить.
Я наклоняюсь над тарелкой. Кусок ягнятины лежит, нетронутый, рядом с зеленой фасолью и желе из свежей мяты. Я молюсь, чтобы журналистам снаружи не вздумалось сделать кадр сейчас: я уверена, что покраснела. Всем за столом известно, что моя бывшая лучшая подруга попыталась сбежать вместе с заразным, и они знают – или подозревают, – что я покрывала ее.
Голос Фреда делается тише.
– К тому времени, как он признал это, – к тому времени, как он пожелал действовать, – было уже поздно.
Он касается руки матери, но та берет вилку и снова принимается есть. Она с такой силой тыкает вилкой в зеленую фасоль, что зубцы прибора пронзительно звякают об тарелку.
Фред откашливается.
– Я отказываюсь относиться к этому иначе, – говорит он. – Для всех нас настало время посмотреть в лицо этой проблеме.
– Я просто не понимаю, почему мы должны говорить об этом за ужином, – возражает миссис Харгроув. – Когда у нас такой чудесный вечер…
– Прошу прощения, – излишне резко произношу я. Все за столом с удивлением поворачиваются ко мне. Щелк! Представляю себе, что это получится за фотография: у моей матери губы сложились в безукоризненную букву «О», миссис Харгроув хмурится, мой отец подносит кровоточащий кусок ягнятины ко рту.
– В каком смысле – «прошу прощения»? – вопрошает моя мать.
– Вот видишь? – миссис Харгроув вздыхает и укоризненно качает головой, порицая Фреда. – Ты огорчил Хану.
– Нет‑нет. Дело не в этом. Просто… Вы были правы. Я неважно себя чувствую, – говорю я. Я комкаю салфетку, а потом, перехватив взгляд матери, расправляю ее и кладу рядом со своей тарелкой. – У меня болит голова.
– Надеюсь, ты не заболела, – произносил миссис Харгроув. – Нельзя, чтобы ты была больна во время инаугурации.
– Она не будет болеть, – поспешно заверяет ее моя мать.
– Я не буду болеть, – как попугай повторяю я. Я сама точно не знаю, что со мной такое, но голова действительно раскалывается от боли. – Думаю, мне просто надо прилечь.
– Я позову Тони. – Моя мать встает из‑за стола.
– Нет‑нет, не надо. – Сильнее всего мне хочется остаться одной. Уже месяц, с тех самых пор, как моя мать и миссис Харгроув решили, что свадьбу нужно ускорить, подогнав ее под вступление Фреда в должность мэра, я, похоже, бываю одна только в ванной. – Я не прочь пройтись.
– Пройтись?! – Мои слова вызывают мини‑извержение. Внезапно все принимаются говорить одновременно. Отец произносит: «Это исключено!» – а мать: «Представь себе, как это будет выглядеть!» Фред подается ко мне: «Хана, сейчас небезопасно гулять». А миссис Харгроув заявляет: «У тебя, должно быть, жар».
В конце концов мои родители решают, что Тони отвезет меня домой, а потом вернется за ними. Это пристойный компромисс. По крайней мере я немного побуду дома в одиночестве. Я встаю и отношу свою тарелку на кухню, несмотря на попытки миссис Харгроув настоять, чтобы это сделала домработница. Я стряхиваю еду в мусорное ведро, и мне вспоминается вонь вчерашних мусорных баков и Дженни, внезапно выскочившая из‑за них.
– Надеюсь, разговор тебя не обеспокоил.
Я оборачиваюсь. Фред последовал за мной на кухню. Он соблюдает почтительное расстояние между нами.
– Нет, – отвечаю я. Я слишком устала, чтобы заверять его в чем‑либо. Я просто хочу домой.
– У тебя ведь нет температуры? – интересуется Фред. – Ты что‑то бледная.
– Я просто устала, – отзываюсь я.
– Хорошо. – Фред сует руки в карманы, темные, измятые спереди, как у моего отца. – А то я уж испугался, что мне подсунули брак.
Я встряхиваю головой. Наверняка мне это послышалось.
– Что?
Фред улыбается.
– Шучу. – У него ямочка на левой щеке и очень красивые зубы. Я ценю это. – До скорой встречи. – Он наклоняется и целует меня в щеку. Я невольно подаюсь назад. Я все еще не привыкла к его прикосновениям. – Желаю приятных снов.
– Спасибо, – отзываюсь я, но Фред уже покидает кухню и возвращается обратно в столовую, где скоро подадут десерт и кофе. Через три недели он станет моим мужем, и это будет моя кухня, и домработница тоже моя. Миссис Харгроув придется слушаться меня, и это я каждый день стану выбирать, что мы будем есть, и мне больше нечего останется желать.
Если только не окажется, что Фред прав. Что я – брак.

Лина

Споры продолжаются – куда идти и разделяться ли.
Некоторые члены группы хотят снова двинуться на юг, а потом на восток, в Уотербери: по слухам, там успешное движение сопротивления и большой лагерь зараженных, процветающий в безопасности. Некоторые хотят направиться в Кейп Код: он практически не населен, и потому там безопаснее устраивать лагерь. А некоторые – Гордо, в частности – хотят идти на север и попытаться перебраться через границу, в Канаду.
В школе нас учили, что другие страны – те, что остались без лечения, – опустошила болезнь и теперь там безлюдные земли. Но это, как и большинство других вещей, которым нас учили, несомненно, ложь. Гордо слышал от трапперов и бродяг всякие истории о Канаде, и в этих рассказах она похожа на Эдем в изложении Руководства «ББс».
– Я голосую за Кейп Код, – говорит Пайк. У него белокурые волосы, безжалостно обрезанные под самый корень. – Если снова начнутся бомбардировки…
– Если снова начнутся бомбардировки, опасно будет везде, – перебивает его Тэк. Пайк с Тэком постоянно бодаются лбами.
– Чем дальше от города, тем безопаснее, – возражает Пайк. Если сопротивление перерастет в полномасштабное восстание, можно ожидать немедленных ответных мер от правительства. – У нас будет больше времени.
– Для чего? Чтобы переплыть океан? – Тэк качает головой. Он сидит на корточках рядом с Рэйвен, а та чинит один из его силков. Просто поразительно, какой счастливой она выглядит, сидя в грязи после долгого дня пешего пути, – счастливее, чем в те времена, когда мы вместе жили в Бруклине, выдавая себя за исцеленных, в нашей симпатичной квартирке с блестящими гранями и полированными поверхностями. Там она походила на одну из тех женщин, про которых рассказывали на уроках истории, – ну, тех, которые затягивались в корсеты до такой степени, что едва могли дышать. Вот такой же была и Рэйвен – бледной и задыхающейся.
– Слушайте, нам от этого никуда не уйти. Самое лучшее для нас – объединять силы.
Тэк перехватывает мой взгляд поверх костра. Я улыбаюсь ему. Уж не знаю, как Тэк с Рэйвен разгадали, что произошло между Алексом и мной и какова наша история, – они мне ничего об этом не сказали, – но они внимательнее ко мне, чем обычно.
– Я за Тэка, – говорит Хантер. Он подбрасывает нулю, ловит ее на тыльную сторону ладони, а потом снова перебрасывает на ладонь.
– Мы можем разделиться, – в сотый раз предлагает Рэйвен. Совершенно ясно, что ей не нравятся ни Пайк, ни Дэни. В этой новой группе иерархия простроена не настолько четко, и не все готовы воспринимать слова Тэка и Рэйвен как откровение.
– Мы не будем разделяться, – твердо произносит Тэк. И тут же отбирает у Рэйвен силок со словами: – Давай помогу.
Так оно заведено у Тэка с Рэйвен. Это их личный язык напора и отката, споров и уступок. У исцеленных у всех отношения строятся одинаково, а правила и условия четко регламентированы. У неисцеленных отношения нужно восстанавливать в правах каждый день, а языки общения постоянно расшифровывать.
Свобода изнурительна.
– А ты как думаешь, Лина? – интересуется Рэйвен, и Пайк, Дэни и все прочие разворачиваются ко мне. Теперь, когда я проявила себя в сопротивлении, мое мнение приобрело известный вес. Я чувствую, что сидящий в тени Алекс тоже смотрит на меня.
– Кейп Код, – говорю я, скармливая огню еще порцию щепок. – Чем дальше от городов, тем лучше, и лучше иметь хоть какое‑то преимущество, чем никакого. Вряд ли мы окажемся там одни. Там найдутся и другие хоумстидеры, другие группы, с которыми можно объединиться.
Мой голос разносится над поляной. Интересно, заметил ли Алекс, что теперь я стала говорить громче и увереннее?
На мгновение наступает тишина. Рэйвен задумчиво смотрит на меня. Затем она внезапно разворачивается и бросает взгляд через плечо.
– А ты, Алекс?
– Уотербери, – без колебаний отвечает он. У меня внутренности скручивает узлом. Я знаю, что это глупо, что ставки больше, чем только мы двое, но все равно меня одолевает гнев. Конечно, он со мной не согласен! Конечно!
– Быть отрезанным от связи и информации – это не преимущество, – заявляет Алекс. – Война началась. Мы можем пытаться отрицать это, можем прятать голову в песок, но это правда. И война рано или поздно отыщет нас. Я за то, чтобы встретить ее лицом к лицу.
– Он прав, – подает голос Джулиан.
Я в изумлении поворачиваюсь к нему. Он практически всегда помалкивал во время наших вечерних посиделок у костра. Он все еще новичок, аутсайдер – хуже того, перебежчик с той стороны. Джулиан Файнмен, сын покойного Томаса Файнмена, основателя и главы «Америки без делирии», врага всего, за что мы выступаем. И неважно, что Джулиан отказался от своей семьи и своего дела – и это чуть не стоило ему жизни! – ради того, чтобы быть с нами. Я вижу, что некоторые все равно не доверяют ему.
Джулиан говорит размеренным тоном опытного оратора:
– Тактика уклонения не имеет смысла. Война нас не минует. Если сопротивление будет расти, правительство и военные сделают все, что в их силах, чтобы его остановить. Если мы будем отвечать ударом на удар, наши шансы будут выше, чем если нас захватят врасплох. Иначе мы превратимся в кроликов, ожидающих, пока их нору затопят.
Хотя Джулиан и поддерживает Алекса, смотрит он только на Рэйвен. Джулиан с Алексом никогда не разговаривают между собой и даже не глядят друг на друга, а остальные благоразумно предпочитают это не комментировать.
– Я за Уотербери, – вмешивается Ла, изрядно удивляя меня. В прошлом году Ла не желала иметь ничего общего с сопротивлением. Ей хотелось затеряться в Диких землях, устроить хоумстид как можно дальше от городов исцеленных.
– Ну, тогда ладно. – Рэйвен встает и отряхивает джинсы. – Значит, Уотербери. Возражения есть?
С минуту все молчат, глядя друг на друга. Лица скрыты тенью. Никто не говорит. Меня принятое решение не радует, и Джулиан, должно быть, это чувствует. Он кладет руку на мое колено и слегка сжимает его.
– Значит, решено. Завтра мы можем…
Рэйвен не договаривает: ее перебивает грохот выстрела и внезапный шквал голосов. Мы все совершенно инстинктивно вскакиваем.
– Что за чертовщина? – Тэк закидывает ружье на плечо и вглядывается в окружающую нас темную массу деревьев, переплетение ветвей и лоз. Но лес снова безмолвствует.
Рэйвен вскидывает руку и шикает.
До нас доносится:
– Парни, помогите! – А потом: – Вот дерьмо!
Мы дружно расслабляемся. Это голос Спэроу. Он некоторое время назад ушел по своим делам в лес.
– Сейчас, Спэроу! – отзывается Пайк. Несколько человек ныряют в лес, превращаясь в тени, стоит лишь им выйти из небольшого круга света вокруг костра. Мы с Джулианом остаемся стоять, и я замечаю, что Алекс тоже никуда не пошел. Потом снова голоса: «Нога, нога, за ногу бери!» А потом Спэроу, Тэк, Пайк и Дэни выходят на поляну. Каждая пара кого‑то тащит. Сперва мне кажется, что волочат по животному, попавшему в ловушку, но потом я вижу в свете костра белую руку, свисающую к земле, и мне делается муторно.
Люди.
– Воды, дайте воды!
– Рэйвен, скорей аптечку, у нее кровь идет!
Меня на миг словно парализует. Тэк и Пайк укладывают тела у костра, и из тьмы выступают два лица: одно немолодое, темное, обветренное – эта женщина провела в Диких землях если и не всю жизнь, так уж точно большую ее часть. В уголках рта пузырится слюна, а дыхание хриплое и неровное.
Второе лицо неожиданно красивое. Девушка, должно быть, моя ровесница или даже младше. У нее смуглая кожа, а ее длинные темные волосы раскинулись за ней по грязи. На мгновение меня захлестывают воспоминания о моем собственном бегстве в Дикие земли. Должно быть, Рэйвен с Тэком нашли меня ровно в таком же виде: скорее мертвую, чем живую, всю в ссадинах и синяках.
Тэк разворачивается и перехватывает мой взгляд.
– Лина, помоги, – резко бросает он. Его голос выдергивает меня из транса. Я подхожу и присаживаюсь между ним и женщиной постарше. Рэйвен, Пайк и Дэни хлопочут вокруг девушки. Джулиан маячит у меня за спиной.
– Чем помочь? – спрашиваю я.
– Нужна чистая вода, – говорит Тэк, не поднимая головы. Он достал нож и срезает с женщины рубашку. Местами она чуть ли не сплавлена с кожей. А потом я в ужасе замечаю, что нижняя часть тела женщины страшно обожжена. Я на мгновение зажмуриваюсь и изо всех сил стараюсь сдержать тошноту. Джулиан успокаивающе касается моего плеча и уходит за водой.
– Вот черт, – бормочет Тэк, обнаружив еще одну рану, на этот раз на груди – длинную, рваную, глубокую и сильно воспаленную. – Черт! – Женщина издает булькающий стон и смолкает. – А теперь не отвлекать меня! – командует Тэк. Он стягивает с себя ветровку. Лоб его блестит от пота. Мы рядом с костром, в который как раз подбрасывают дров.
– Мне нужна аптечка. – Тэк хватает полотенце и рвет его на полосы, быстро и уверенно. Это будут жгуты. – Да принесите же кто‑нибудь эту чертову аптечку!
Жар встает стеной. Темный дым столбом уходит в небо. Он проникает и в мои мысли, искажает восприятие, и все вокруг становится словно во сне: голоса, движения, жар, запах тел – все изломано, абсурдно, бессмысленно. Не знаю, сколько я стою на коленях рядом с Тэком, минуты или часы. В какой‑то момент возвращается Джулиан с ведром горячей воды. Я помогаю промывать раны женщины и через некоторое время начинаю воспринимать ее тело не как плоть и кожу, а как нечто искривленное, деформированное, странное, словно темные куски окаменелого дерева, попадавшиеся нам в лесу.
Тэк говорит мне, что нужно делать, и я делаю. Еще воды, на этот раз холодной. Чистую ткань. Я встаю, иду, беру то, что мне дают, и возвращаюсь с этим. Еще минуты. Еще часы.
В какой‑то момент я поднимаю взгляд, и оказывается, что рядом со мной не Тэк, а Алекс. Он зашивает женщине рану на плече обычной швейной иголкой и длиной темной ниткой. Он сосредоточен и бледен, но действует быстро и размеренно. Ему явно уже доводилось этим заниматься. Я вдруг думаю, что очень много так и не знала о нем – о его прошлом, его роли в сопротивлении, о том, какова была его жизнь в Диких землях до того, как он пришел в Портленд, и меня захлестывает горе, такое пронзительное, что я чуть не плачу – не по тому, что я утратила, но по тем возможностям, которые я упустила.
Наши локти соприкасаются. Алекс отдергивает руку.
Дым забивается мне в горло так, что вздохнуть трудно. Воздух пахнет пеплом. Я продолжаю обмывать одеревенелые руки и ноги женщины, так же как прежде раз в месяц помогала тете полировать стол красного дерева – осторожно и медленно.
Потом Алекс исчезает, и рядом со мной снова Тэк. Он берет меня за плечи и осторожно тянет назад.
– Хватит, – говорит он. – Брось. Ей это больше не нужно.
Мгновение я думаю: «Мы победили, она в безопасности». Но потом, когда Тэк направляет меня в сторону палаток, я вижу лицо женщины в свете костра – белое, восковое, с открытыми глазами, слепо глядящими в небо, – и понимаю, что она мертва и что все наши усилия пошли прахом.
Рэйвен до сих пор стоит на коленях рядом с девушкой, но действует она уже не так лихорадочно, и я слышу, что дыхание девушки выровнялось.
Джулиан уже в палатке. Я так устала! Я чувствую себя сомнамбулой. Джулиан двигается и освобождает место для меня, и я практически падаю на него, на этот маленький знак вопроса, образованный его телом. Мои волосы пропахли дымом.
– Ты как? – шепотом спрашивает Джулиан, отыскивая мою руку во тьме.
– Нормально, – шепчу я в ответ.
– А она как?
– Умерла, – коротко отвечаю я.
Джулиан судорожно втягивает воздух, и я чувствую, как его тело напрягается.
– Мне очень жаль, Лина.
– Ты не можешь спасти их всех, – говорю я. – Так не бывает.
Так всегда говорит Тэк, и я знаю, что это правда, хотя в глубине души до сих пор в это не верю.
Джулиан прижимает меня к себе и целует в затылок, а потом я позволяю себе провалиться в сон, уйти прочь от запаха гари.

Хана

Уже вторую ночь мои сны беспокоит один и тот же образ: два глаза, проступающие сквозь сгущающуюся тьму Потом эти глаза превращаются в светящиеся диски, в фары, несущиеся прямо на меня, – застывшую посреди дороги, в окружении зловония отбросов и выхлопов мотора… неподвижную, словно схваченную, в ревущем жаре, исходящем от мотора…
Я просыпаюсь чуть после полуночи, вся в поту.
Этого не может быть. Только не со мной.
Я встаю и ковыляю в ванную, по дороге ударившись голенью об одну из нераспакованных коробок у меня в комнате. Хотя мы переехали еще в январе, больше двух месяцев назад, я не потрудилась распаковать ничего, кроме самого необходимого. Через три недели, даже того меньше, я выйду замуж, и мне снова придется переезжать. Кроме того, мои старые вещи – чучела животных, книги, забавные фарфоровые фигурки, которые я собирала в детстве, – теперь мало значат для меня.
В ванной я плещу себе в лицо холодной водой, пытаясь смыть воспоминание о глазах‑фарах, о тяжести в груди, о страхе перед тем, что меня сейчас задавят. Я говорю себе, что это ничего не значит, что исцеление на каждого действует немного по‑разному.
За окном висит луна, круглая и неправдоподобно яркая. Я прижимаюсь носом к стеклу. Напротив, через улицу, стоит дом, почти точь‑в‑точь такой же, как наш, а рядом с ним – еще один дом‑близнец. Они тянутся и тянутся вдаль, десятки копий, с одинаковыми остроконечными крышами, построенные недавно, но нарочито под старину.
Я ощущаю потребность двигаться. Я уже привыкла испытывать этот зуд, когда тело криком кричит, требуя пробежаться. С тех пор как меня исцелили, я бегала всего пару раз – и когда я все‑таки пыталась бегать, все равно все было не то и не так, – и даже теперь идея не кажется мне привлекательной. Но мне ужасно хочется хоть что‑нибудь сделать.
Я переодеваюсь в старые спортивные брюки и темную футболку с длинным рукавом. Еще я надеваю старую отцовскую бейсболку – отчасти чтобы волосы не лезли в глаза, а отчасти для того, чтобы меня не узнали, если вдруг кто встретится на пути. Формально у меня есть право находиться на улице во время комендантского часа, но мне совершенно не хочется отвечать на вопросы родителей. Хане Тейт, которая вскорости станет Ханой Харгроув, не подобает так поступать. Я не хочу, чтобы они знали, что у меня проблемы со сном. Мне нельзя давать им повод для подозрений.
Я зашнуровываю теннисные туфли и на цыпочках крадусь к двери спальни. Прошлым летом я привыкла тайком выбираться из дома. Тогда была вечеринка в складском помещении за Отремба‑Пэинтс и вечеринка в Диринг Хайлэндс, которая попала под раздачу, были ночи на берегу в Сансет‑парке и противозаконные встречи с неисцеленными парнями, включая тот раз в Блэк Коув, когда я позволила Стивену Хилту положить руку на внутреннюю сторону моего обнаженного бедра и время остановилось.
Стивен Хилт. Темные ресницы, аккуратные ровные зубы, запах сосновой хвои. Когда он смотрит на меня, у меня голова идет кругом.
Воспоминания кажутся моментальными снимками из чьей‑то чужой жизни.
Я спускаюсь по лестнице в почти абсолютной тишине. Я нахожу запор на двери и отодвигаю его по миллиметру, так что засов выходит из паза беззвучно.
Холодный ветер шелестит в листве кустов остролиста, окаймляющих наш двор за чугунными воротами. Остролист – это тоже своего рода фирменный знак «Древозащита Фармз». «Защита, безопасность и подлинная мера уединения», как пишется в рекламных брошюрах о недвижимости.
Я останавливаюсь, прислушиваясь, не идет ли где патруль. Ничего не слыхать. Но они должны быть где‑нибудь неподалеку. «Древозащита» обещает ежедневное и круглосуточное патрулирование силами добровольной стражи. Впрочем, район немаленький, со множеством ответвляющихся улочек и тупиков. Тут надо быть очень невезучим, чтобы наткнуться на патруль.
От главного выхода по дорожке, мощенной плитами, к чугунным воротам. На фоне луны проносятся летучие мыши, отбрасывая тени на газон. Я вздрагиваю. Зуд действий начинает покидать меня. Я думаю о том, как здорово было бы вернуться в кровать, зарыться под мягкие одеяла, в груду подушек, от которых слабо пахнет моющим средством, а потом проснуться с новыми силами и позавтракать яичницей‑болтуньей.
От гаража доносится громкий стук. Я резко оборачиваюсь. Дверь гаража приоткрыта.
Первое, что приходит мне в голову, – фотографы. Кто‑то из них перелез через ворота и забрался во двор. Но я быстро отметаю эту идею. Миссис Харгроув тщательно режиссирует все наше общение с прессой, и до сих пор я привлекала их внимание, только находясь рядом с Фредом.
Второе мое предположение – у нас крадут бензин. В последнее время из‑за введенных правительством ограничений по Портленду прокатилась волна краж из домов, особенно в более бедных районах города. Совсем скверно было зимой: котлы отопления остались без солярки, машины – без бензина. Дома взламывали и варварски громили. За февраль одних только ночных краж со взломом случилось более двух сотен – такого уровня преступность не достигала ни разу за сорок лет с того момента, как было введено обязательное исцеление.
Может, вернуться в дом и разбудить папу? Но начнутся расспросы, придется объясняться…
Вместо этого я иду через двор к гаражу, не сводя глаз с приоткрытой двери – не шелохнется ли там что. Трава вся в росе, и мои теннисные туфли быстро промокают. Мне здорово не по себе. На меня кто‑то смотрит.
Сзади раздается хруст сломанной ветки. Я стремительно оборачиваюсь. Ветер снова теребит остролист. Я делаю глубокий вдох и опять поворачиваюсь к гаражу. Сердце бьется где‑то в горле – незнакомое и неприятное ощущение. Я не боялась – не боялась по‑настоящему – с утра моего исцеления, когда я даже не могла развязать завязки больничного халата, так у меня дрожали руки.
– Эй! – шепотом зову я.
Снова шорох. В гараже определенно кто‑то – или что‑то – есть. Я останавливаюсь в нескольких футах от двери, оцепенев от страха. Глупо. Все это глупо. Надо вернуться в дом и разбудить папу. Я скажу, что услышала шум, а с вопросами разберусь позже.
Потом раздается негромкое мяуканье. В дверном проеме на миг появляются кошачьи глаза.
Я перевожу дух. Бездомная кошка, только и всего. Портленд кишит ими. Собаками тоже. Люди покупают их, а потом не могут справиться с животным или не желают о нем заботиться и выбрасывают на улицу. Там они плодятся. Я слыхала, что в окрестностях Хайлендса бродят целые стаи диких собак.
Я медленно продвигаюсь вперед. Кошка смотрит на меня. Я берусь за дверь и приоткрываю ее еще на несколько дюймов.
– Кис‑кис‑кис, – зову я. – Иди сюда!
Кошка стремительно уносится вглубь гаража. Она пролетает мимо моего старого велосипеда и врезается в стойку для велосипедов. Велосипед шатается, и я прыгаю вперед и подхватываю его прежде, чем он успевает грохнуться на пол. Руль у велосипеда покрыт пылью; невзирая на почти непроглядную темноту в гараже, я ощущаю эту грязь.
Одной рукой я придерживаю велосипед, а другой ощупываю стену в поисках выключателя. Наконец я зажигаю верхний свет. И тут же все в гараже делается совершенно обычным: машина, мусорные урны, газонокосилка в углу, банки с краской и запасные канистры с бензином, аккуратно составленные в пирамиду в другом углу. Среди банок сжалась в комок кошка. По крайней мере, выглядит она достаточно прилично – во всяком случае, пена изо рта не валит, и струпьев не видать. Бояться нечего. Еще шаг по направлению к кошке, и та снова кидается прочь. На этот раз она пролетает рядом с машиной и, обогнув меня, выскакивает во двор.
Прислонив велосипед к стене гаража, я замечаю, что на одной из ручек до сих пор надета фиолетовая махровая резинка для волос. У нас с Линой были одинаковые велосипеды, но она любила поддразнивать меня, утверждая, что ее велосипед быстрее. Мы бросали велосипеды на траве или на берегу, а потом регулярно их путали. Лина запрыгивала на велосипед, едва притронувшись к педалям, а я взбиралась на него неуклюже, словно мелкий карапуз, и мы вместе ехали домой, хохоча взахлеб. Однажды Лина купила в дядином магазине две резинки для волос – себе фиолетовую, мне синюю – и потребовала, чтобы мы надели их каждая на руль своего велосипеда, чтобы их можно было отличить друг от дружки.
Теперь резинка вся в грязи. Я не ездила на велосипеде с прошлого лета. Это хобби, как и сама Лина, осталось в прошлом. Почему мы с Линой были лучшими подругами? О чем мы разговаривали? У нас же нет ничего общего. Мы любили разную еду и разную музыку. Мы даже верили в разное.
А потом она ушла, и это разбило мне сердце, так что я чуть не задохнулась. Не знаю, что бы я делала, если бы меня не исцелили.
Теперь я могу признать, что я, должно быть, любила Лину. Не противоестественным образом, нет – но мои чувства к ней явно были своего рода болезнью. Иначе отчего какой‑то человек способен разнести тебя вдребезги – и заставить чувствовать себя цельным?
Порыв пройтись окончательно покинул меня. Теперь мне хочется лишь обратно в постель.
Я выключаю свет и закрываю дверь гаража, тщательно задвинув щеколду.
Повернувшись обратно к дому, я вижу на траве листок бумаги, уже испятнанный росой. Минуту назад его тут не было. Кто‑то явно просунул его через ворота за то время, что я находилась в гараже.
Кто‑то следил за мной – и, возможно, следит прямо сейчас.
Я медленно иду через двор. Я ловлю себя на том, что тянусь за листком. Я наклоняюсь, чтобы подобрать его.
Это зернистое черно‑белое фото, явно скопированное с оригинала. На нем – целующиеся мужчина и женщина. Женщина отклоняется назад, запустив пальцы в волосы мужчине. Он улыбается даже во время поцелуя.
Под фотографией напечатано: «Нас больше, чем вы думаете».

Я инстинктивно комкаю листок. Фред был прав:
сопротивление здесь, оно гнездится среди нас. Откуда‑то же у них взялась копировальная техника, бумага, разносчики листовок.

Где‑то хлопает дверь, и я подпрыгиваю. Внезапно ночь словно оживает. Я бегу к главному входу и, проскользнув в дверь и запирая ее за собой, совершенно забываю, что нельзя шуметь. На секунду я застываю посреди прихожей со скомканной листовкой в руке и вдыхаю знакомые запахи полироли и клорокса.
Я иду на кухню и выбрасываю листовку в мусорное ведро. Потом передумываю, достаю ее из ведра и отправляю в измельчитель отходов. Я уже не беспокоюсь, что проснутся родители. Я просто хочу избавиться от этой картинки, от этих слов ‑ от таящейся в них угрозы. «Нас больше, чем вы думаете».
Я мою руки горячей водой и, неуклюже, ковыляю к себе в спальню. Я даже не раздеваюсь, лишь сбрасываю туфли, сдергиваю с себя бейсболку и забираюсь под одеяло. Невзирая па жару, я никак не могу согреться.
Длинные темные пальцы обвивают меня. Руки в бархатных перчатках, мягкие, надушенные, смыкаются на моем горле, и откуда‑то издали доносится шепот Лины: «Что ты делаешь?» а потом пальцы милосердно разжимаются, руки отодвигаются от горла, и я падаю, падаю в глубокий сон без сновидений.

Лина

Когда я открываю глаза, в палатке царит зеленый полумрак – так солнце пробивается через зеленые тонкие стены. Земля подо мной немного сырая, как обычно по утрам; она дышит росой, избавляясь от ночного холода. До меня доносятся голоса и позвякивание металлической посуды. Джулиана в палатке нет.
Не припоминаю, когда я в последний раз спала так же крепко. Я даже не помню, что мне снилось. Может, это похоже на исцеление – когда просыпаешься бодрый, с новыми силами, не маясь от того, что во сне к тебе тянулись чьи‑то длинные призрачные пальцы.
Снаружи неожиданно тепло. В кронах деревьев звенят птичьи песни. Облака скользят по бледно‑голубому небу. Дикие земли храбро возвещают о приходе  весны, как первая горделивая малиновка с пушистой грудкой, появляющаяся в марте.
Я спускаюсь к ручейку, к которому мы ходим за водой.
Дэни только что завершила омовение и стоит совершенно нагая, вытирая волосы футболкой. Нагота обычно повергает меня в шок, но сейчас я едва замечаю ее.
С таким же успехом на месте Дэни сейчас могла бы находиться темная, лоснящаяся выдра, отряхивающаяся  от воды. Я спускаюсь немного ниже по течению, стягиваю с себя рубашку, плещу водой в лицо и под мышки и окунаю голову в воду, а потом выныриваю,  хватая воздух ртом. Вода холодна, как лед, и я не могу заставить себя погрузиться в ручей.
Вернувшись в лагерь, я обнаруживаю, что тело пожилой  женщины уже убрали. Надеюсь, ее где‑нибудь похоронили. Я думаю про Блу и про то, как мы оставили  ее в снегу, а лед сковал ее длинные ресницы и запечатал глаза, и про сожженную Мияко. Призраки моих снов. Удастся ли мне хоть когда‑нибудь избавиться от них?
– С утром, солнышко, – приветствует меня Рэйвен,  не отрывая взгляда от куртки, которую она штопает. Она держит в зубах веер из нескольких иголок, и ей приходится говорить сквозь них. – Как спалось? – Ответа она не ждет. – Там у костра какой‑то харч. Пойди поешь, пока Дэни не наложила лапу на добавку.
Девушка, которую мы спасли прошлой ночью, проснулась  и сидит рядом с Рэйвен, неподалеку от костра, набросив на плечи красное одеяло. Она красивее, чем мне казалось. У нее ярко‑зеленые глаза, а кожа чистая и мягкая даже на вид.
– Привет, – говорю я, проходя между ней и костром.
Девушка робко улыбается в ответ, но ничего не говорит, и я чувствую симпатию к ней. Я помню, как я была перепугана, когда бежала в Дикие земли и очутилась  в обществе Рэйвен, Тэка и прочих. Интересно, откуда  пришла эта девушка и какие ужасы она повидала?
У края костра стоит помятый котелок, до половины зарывшись в пепел. На дне чуть‑чуть тушеной фасоли с овсяными хлопьями, оставшейся со вчерашнего ужина. Она  пригорела и на вкус совершенно никакая. Я откладываю  себе немного в миску и заставляю себя есть.
Когда я заканчиваю трапезу, из леса выныривает Алекс с пластиковой бутылкой воды. Я машинально поднимаю взгляд, проверить, обратит ли он на меня внимание, но Алекс, как обычно, смотрит куда‑то  поверх меня.
Он проходит мимо и останавливается рядом с новенькой.
– Вот, – мягко сообщает он голосом прежнего Алекса, Алекса моих воспоминаний. – Я принес тебе немного воды. Не волнуйся, она чистая.
– Спасибо, Алекс, – отзывается девушка. Его имя, звучащее из ее уст, вызывает у меня ощущение неправильности: так я чувствовала себя в детстве на Клубничном празднике в Истерн‑Пром в доме кривых зеркал – словно все вокруг искажено.
Следом за Алексом из леса, пробираясь через сплетение ветвей, выходят Тэк, Пайк и еще несколько человек.
Одним из последних появляется Джулиан, и я, вскочив, кидаюсь к нему, в его объятия.
– Ух, ты! – со смехом произносит Джулиан, чуть пошатнувшись и прижав меня к себе. Он явно удивлен и обрадован. Я никогда не проявляла таких нежностей по отношению к нему днем, у всех на глазах. – Это в честь чего?
– Я соскучилась, – сообщаю я и чувствую, что у меня невесть почему перехватило дыхание. Я прижимаюсь лбом к его ключице и кладу ладонь ему на грудь.
Биение его сердца успокаивает меня. Джулиан настоящий. Он вправду  здесь.
– Мы прочесали все вокруг на три мили, – сообщает Тэк. – Все вроде спокойно. Должно быть, стервятники ушли в другом направлении.
Джулиан напрягается. Я разворачиваюсь и смотрю наТэка.
– Стервятники? – переспрашиваю я.
Тэк бросает на меня взгляд, но не отвечает. Он стоит  перед новой девушкой. Алекс так и сидит рядом с ней. Между их руками ‑ всего несколько дюймов, и  я не могу отвести глаз от их почти соприкасающихся плеч и локтей.
– Ты не помнишь, в какой день они появились? – спрашивает Тэк у девушки, и я вижу, что он едва сдерживает нетерпение. Внешне Тэк ворчлив и груб – совсем как Рэйвен. Потому‑то они так хорошо подходят друг другу.
Девушка прикусывает губу. Алекс касается ее руки, нежно и успокаивающе и меня внезапно захлестывает ощущение тошноты.
– Ну, давай же. Корал, – подбадривает ее Алекс.
Корал. Конечно, ее должны звать Корал: Красивая, хрупкая и особенная.
– Я, я не помню. – У нее низкий голос, почти как у  парня.
– Попробуй вспомнить, ‑ настаивает Тэк. Рэйвен выразительно смотрит на него, ясно давая понять – не дави на нее!
Девушка чуть плотнее закутывается в одеяло и откашливается.
–  Они пришли несколько дней назад – три, может, четыре. Не знаю точно. Мы нашли старый сарай, совершенно целый... Заночевали там. Нас было немного. Дэвид, и Тиг, и... и Нэн. – Голос девушки срывается, но она заглушает этот срыв, с шумом втянув воздух. – И еще несколько человек ‑ всего восемь. Мы держались вместе с тех самых пор, когда я только попала в Дикие земли. Мой дедушка был священником одной из старых религий. – Корал смотрит на нас с вызовом, словно бросает вызов – не осмелится ли кто критиковать ее? – Он отказался обратиться в Новый порядок, и его убили. – Она пожимает плечами. – С тех пор нашу семью преследовали. А когда моя тетя оказалась сочувствующей... ну, мы попали в черный список. Нас не брали на работу, не назначали никому из нас пару. В Бостоне не нашлось ни одного домовладельца, который сдал бы нам жилье, – правда, у нас все равно не было денег, чтобы за него платить.
В голосе Корал проскальзывает горечь. Я понимаю, что лишь недавний шок заставляет ее выглядеть хрупкой и уязвимой. При нормальных обстоятельствах она – лидер, как Рэйвен. Как Хана.
Я вижу, как Алекс смотрит на нее, и снова ощущаю укол ревности.
– Стервятники, – напоминает ей Тэк.
– Хватит, Тэк, – вмешивается Рэйвен. – Она сейчас не в состоянии об этом говорить.
– Нет‑нет. Я могу говорить. Просто... Я  плохо помню... – Корал снова качает головой, только на этот раз вид у нее озадаченный. – У Нэн были проблемы с суставами. Она не любила оставаться одна в темноте, когда ходила мыться. Боялась, что может упасть. – Девушка подтягивает колени поближе к груди. – Мы по очереди присматривали за ней. Тем вечером была моя очередь. Только поэтому я не... только поэтому...  – Она не договаривает.
– Значит, все остальные мертвы? – глухо переспрашивает Тэк.
Корал кивает.
«Черт!» – бормочет Дэни и пинком, ни в кого не метя, посылает ком земли в полет.
– Сожжены, – говорит девушка. – Спящими. Мы видели, как это произошло. Стервятники окружили сарай ‑ и раз, он вспыхнул, словно спичка. Нэн словно обезумела. Кинулась к сараю. Я за ней... а после этого я почти ничего не помню. Я думала, она кинулась в огонь... а потом я помню, что пришла в себя в канаве, и шел дождь... а потом вы нашли нас...
– Черт, черт, черт! – С каждым словом, Дэни пинает землю.
– Хватит мешать! – прикрикивает Рэивен.
Тэк потирает лоб и вздыхает.
– Они ушли из этого района, – говорит он. – Это передышка для нас. Нам остается лишь надеяться, что мы с ними не столкнемся.
– Сколько их было? – спрашивает у Корал Пайк. – Пять? Семь? Десяток? Ну, давай же! Ты должна сообщить нам хоть что‑то про…
– Я хочу знать почему? – перебивает его Алекс. Хотя он говорит негромко, все тут же замолкают и прислушиваются к нему. Мне ужасно нравилась эта его способность овладеть ситуацией, даже не повышая голос, его непринужденность и уверенность.
Теперь мне не полагается испытывать подобных чувств, потому я сосредотачиваюсь на том, что передо мной, в каких‑нибудь нескольких дюймах, стоит Джулиан. Я сосредотачиваюсь на том, что колени Алекса и Корал соприкасаются, и он не отодвигается и вообще, похоже, ничуть не возражает против этого.
– Чем было вызвано нападение? Зачем жечь сарай? Это все бессмысленно. – Алекс качает головой, – Всем известно, что стервятники грабят, а не разоряют. А тут случился не грабеж, а бойня.
– Стервятники действуют заодно с АБД, – произносит Джулиан. Голос его ровен и спокоен, хотя ему наверняка трудно об этом говорить. АБД ‑ организация его отца, дело всей жизни его семьи, и до тех нор, пока мы с Джулианом не встретились, а это произошло всего несколько недель назад, – это было делом жизни и самого Джулиана.
– Именно, – Алекс встает. Хотя они с Джулианом явственно разговаривают друг с другом, Алекс отказывается смотреть в нашу сторону. Он глядит на Рэйвен с Тэком. – Для них речь больше не идет о выживании, так? Только о плате. Ставки выросли, и цели изменились.
Никто ему не возражает. Все знают, что он прав. Стервятникам всегда было плевать на нас. Они уходили в Дикие земли потому, что не принадлежали к нормальному обществу ‑ или их оттуда вышвыривали. У них не были ни привязанностей, ни чести, ни идей. И хотя стервятники всегда оставались безжалостны, у их нападений имелась цель – они грабили и мародерствовали, забирали припасы и оружие и не останавливались перед попутными убийствами.
Но убийство без цели и без какой‑либо прибыли... Это совсем другое. Это убийство по контракту.
– Они нас убивают, – произносит Рэйвен, медленно, словно эта мысль лишь сейчас пришла ей в голову. Она поворачивается к Джулиану. – Они собираются охотиться на нас, как... как на животных. Так ведь?
Теперь все смотрят на Джулиана – некоторые с любопытством, некоторые с негодованием.
– Я не знаю, – Джулиан едва заметно запинается, прежде чем произнести эти слова. Потом добавляет. – Они не могут позволить себе оставить нас в живых.
– Теперь мне можно сказать «черт»? – язвительно интересуется Дэни.
– Но если АБД и регуляторы используют стервятников, чтобы убивать нас, это доказывает, что сопротивление реальная сила, – пытаюсь спорить я. – Они видят в нас угрозу. Это хорошо.
На протяжении многих лет правительство фактически защищало заразных, поскольку официальная точка зрения гласила, что болезнь, амор делирия невроза, была уничтожена во время бомбардировок, вместе со всеми инфицированными. Любви больше нет. Признать существование сообществ зараженных ‑ все равно, что расписаться в собственной неудаче.
Но теперь продолжать пропаганду стало невозможно. Сопротивление сделалось слишком серьезным и заметным. Они не могли больше ни игнорировать нас, ни притворяться, будто нас не существует, – поэтому они теперь должны попытаться уничтожить нас.
– Ага, и теперь мы проверим, насколько это здорово, когда стервятники поджарят нас во сне! – снова взрывается Дэни.
– Хватит! – Рэйвен встает. В ее смоляных волосах мелькает седая прядь. Я никогда прежде не замечала ее. Интересно, она всегда там была или появилась недавно? – Нам просто нужно быть поосторожнее. Мы будем тщательнее выбирать место для лагеря и оставить на ночь стражу. Ясно? Если они охотятся на нас, значит, нам необходимо быть быстрее и умнее. И быть заодно. Чтобы нас с каждым днем становилось больше. – Рэйвен многозначительно смотрит на Пайка с Дэни, потом переводит взгляд на Корал. – Как ты думаешь, у тебя хватит сил идти?
Корал кивает.
– Думаю, да.
– Ну, ладно. – Тэк определенно начинает нервничать. Уже, должно быть, никак не меньше десяти часов. – Тогда сворачиваемся. Проверьте силки. Начинайте собирать вещи. Выступаем сразу же, как только сможем.
Тэк с Рэйвен больше не были бесспорными руководителями группы, но они по‑прежнему могли заставить людей двигаться, и в этом случае никто не спорил. Мы простояли лагерем рядом с Поукипзи почти три дня, и теперь, когда мы решили, куда идти, нам не терпелось туда добраться.
Группа распадается, и все рассыпаются между деревьев. Мы путешествуем вместе почти неделю, не такой большой срок, но за это время каждый уже принял на себя определенную роль. Тэй и Пайк ‑ охотники. Рэйвен, Дэни, Алекс и я занимаемся силками. Ла приносит и кипятит воду. Джулиан пакует и распаковывает вещи. Остальные чинят одежду и латают палатки. В Диких землях все зависят друг от друга.
В этом исцеленные и неисцеленные согласны друг с другом.
Я иду следом за Рэйвен, которая крадучись поднимается по склону, к оставшимся после бомбардировки фундаментами ‑ когда‑то там, должно быть, стоял квартал домов. Там водятся еноты.
– Она идет с нами? – не выдерживаю я.
– Кто? – Рэйвен похоже, удивлена, обнаружив меня рядом.
– Эта девушка. – Я стараюсь сохранять безразличный тон. – Корал.
Рэйвен приподнимает бровь.
– А что, у нее есть выбор? Либо она идет с нами, либо остается и умирает от голода.
– Но... – Я не могу объяснить, почему мне упорно кажется, что Корал нельзя доверять. –  Мы ничего не знаем о ней.
Рэйвен останавливается. Она поворачивается ко мне.
– Мы ничего не знаем ни о ком, – произносит она. – Ты что еще не поняла? Ты ни черта не знаешь обо мне. Я ни хрена не знаю о тебе. Ты даже о самой себе не фига не знаешь.
Я думаю об Алексе ‑ незнакомом, холодном парне, которого я когда‑то знала ‑ так мне казалось. Возможно, не так уж и сильно он изменился. Возможно, я просто никогда на самом деле его не знала. Рэйвен вздыхает и трет лицо ладонями.
– Слушай, я говорила совершенно серьезно. Мы все повязаны и должны действовать вместе.
– Я понимаю, – отзываюсь я и оглядываюсь на лагерь. Издалека красное одеяло на плечах у Корал выглядит неуместно, словно пятно крови на полированном деревянном полу.
– Не думаю, – возражает Рэйвен. Она становится передо мной, вынуждая посмотреть ей в глаза. Глаза у нее суровые, почти черные. – То, что происходит сейчас, лишь это важно. Это не игра. Не шутка. Это война. Она больше, чем все наши объединенные оды. Мы больше не имеем значения. – Голос ее смягчается. – Помнишь, что я всегда тебе говорила? Прошлое мертво.
Теперь я понимаю, что она говорит об Алексе. У меня сдавливает горло, но я не желаю, чтобы Рэйвен видела меня плачущей. Я никогда больше не стану плакать из‑за Алекса.
Рэйвен снова трогается с места.
– Идем! – окликает она меня через плечо. – Тебе еще помогать Джулиану собирать палатки.
Я оглядываюсь. Джулиан уже разобрал половину палаток. Сейчас он как раз обвалил еще одну, и она съежилась, словно гриб, растущий внутрь.
–У него там все в порядке, – говорю я. – Я ему не нужна. И делаю шаг следом за Рэйвен.
– Уж поверь мне, – Рэйвен разворачивается, и от резкого движения ее волосы взлетают крылом, – ты ему нужна.
Мгновение мы стоим на месте, глядя друг на друга. В глазах Рэйвен что‑то вспыхивает, какое‑то выражение, не до конца понятное мне. Возможно, предостерегающее.
Потом на губах Рэйвен появляется улыбка.
– Я командую, – говорит она. – Ты должна меня слушаться.
Так что я разворачиваюсь и иду вниз по склону, к лагерю, к Джулиану, которому я нужна.

Хана

Тем утром, проснувшись, я на мгновение чувствую себя сбитой с толку: комнату заливает яркий солнечный свет. Должно быть, я забыла задернуть шторы.
Я сажусь, сбрасывая одеяла в изножье кровати. За окном кричат чайки, а когда я встаю, то вижу, как солнце окрашивает траву в ярко‑зеленый цвет.
На столе я обнаруживаю одну из тех немногих вещей, которые я потрудилась распаковать: «После исцеления», толстое наставление, которое мне вручили после процедуры и которое, согласно предисловию, «содержит ответы на самые распространенные – и редкие! – вопросы, касающиеся процедуры и ее последствий».
Я быстро нахожу главу о снах, просматриваю несколько страниц. На них подробно, с нудными специальными терминами, описывается побочный результат процедуры – сон без сновидений. Затем я натыкаюсь на предложение, от которого мне хочется прижать книгу к груди: «Как мы постоянно подчеркиваем, все люди разные, и хотя процедура минимизирует различия в темпераменте и особенностях характера, она неизбежно воздействует на всех по‑разному. Примерно пять процентов исцеленных сообщают, что продолжают видеть сны».
Пять процентов. Не так уж много, но, все же, и не аномалия.
Давно уже я так хорошо себя не чувствовала. Я закрыла книгу и приняла внезапное решение.
Сегодня я съезжу на велосипеде к дому Лины.
Я уже много месяцев не бывала рядом с ее домом в Камберленде. Это станет данью нашей прежней дружбе и способом избавиться от скверного ощущения, преследующего меня с тех пор, как я увидела Дженни. Лина, конечно, не устояла перед болезнью, но, в конце концов, это отчасти было и моей виной.
Наверное, потому я и думаю о ней до сих пор. Исцеление подавило не все чувства, и вина продолжает искать выход.
Я проедусь к этому старому дому, увижу, что там все в порядке, и мне станет лучше. Вина требует прощения, а я не простила себя за свой вклад в преступление Лины. Мне приходит в голову идея прихватить с собой немного кофе. Тетя Лины, Кэрол, его любила.
А потом я вернусь к своей жизни.
Я наскоро умываюсь, натягиваю джинсы и любимую теплую кофту, мягкую после многих лет общения с сушилкой, и, не расчесываясь, скручиваю волосы в пучок. Лина всегда корчила рожи, когда я так подбирала волосы. «Нечестно! ‑ говорила она. – Если я попытаюсь сделать так, у меня на голове окажется воронье гнездо!»
– Хана! Что‑то случилось? – окликает меня из коридора мать. В ее приглушенном голосе звучит беспокойство.
– Да нет, ничего, – отзываюсь я. – А что такое?
Мать смотрит на меня с подозрением.
– Ты... ты что, поёшь?
Должно быть, я, сама того не осознавая, начала напевать себе под нос. Мне делается жарко от смущения.
– Я пыталась вспомнить слова одной песни, которую мне играл Фред, – быстро говорю я. – Но вспомнила совсем немного.
На лице матери отражается облегчение.
– Ее наверняка можно найти в ЛАММ, – советует она. Потом берет меня за подбородок и некоторое время критически изучает мое лицо. – Тебе хорошо спалось?
– Отлично, – отзываюсь я, высвобождаюсь из ее хватки и иду к лестнице.
Внизу папа расхаживает по кухне. Он уже одет для выхода на работу – осталось лишь повязать галстук. Стоит мне взглянуть на волосы отца, и я понимаю, что он смотрел новости. С прошлой осени, с тех самых пор, как правительство сделало первое заявление, подтверждающее существование зараженных, отец требует, чтобы новости были включены почти постоянно, даже когда мы уходим из дома. А когда он смотрит их, то запускает пятерню в волосы.
На экране женщина с оранжевым напомаженным ртом сообщает: «Сегодня утром возмущенные граждане осадили полицейский участок на Стейт‑стрит, требуя сообщить, почему оказалось, что зараженные свободно расхаживают по улицам, распространяя свои угрозы...»
У стола на кухне сидит мистер Рот, наш сосед, и баюкает в ладонях кружку с кофе. Он уже делается неотъемлемой частью нашего дома.
– Доброе утро, Хана, – здоровается он, не отрывая взгляда от экрана.
– Привет, мистер Рот.
Несмотря на то, что Роты живут через дорогу от нас, а миссис Рот всегда рассказывает о новых нарядах, которые она купила своей старшей дочери, Виктории, я знаю, что они сейчас в затруднительном положении. Все их дети получили не особо хорошие пары – по большей части из‑за скандальчика, связанного с Викторией: по слухам, ее заставили досрочно пройти процедуру, потому что поймали на улице после наступления комендантского часа. Карьера мистера Рота заглохла, и появились признаки денежных затруднений: Роты больше не пользуются своей машиной, хоть она и продолжает стоять, сверкая, за чугунными воротами, на подъездной дорожке. И свет они выключают рано – видимо, стараются экономить электричество. Похоже, мистер Рот так много времени проводит у нас потому, что сам больше не имеет работающего телевизора.
– Привет, па, – говорю я, проскальзывая мимо кухонного стола.
Он неразборчиво бурчит в ответ, скручивая очередную прядь волос. Дикторша продолжает: «Листовки были разбросаны по десятку различных мест. Их подсунули даже на детские площадки и в начальные школы».
На экране появляется запись репортажа ‑ толпа протестующих на ступенях муниципалитета. На плакатах надписи: «ВЕРНИТЕ НАШИ УЛИЦЫ» и «АМЕРИКА БЕЗ ДЕЛИРИЯ». После убийства на прошлой неделе лидера АБД, Томаса Файнмена, эта организация получила бурную поддержку. Файнмена уже почитают как мученика, ему по всей стране ставят памятники.
– Почему никто ничего не предпринимает для нашей защиты? – говорит в микрофон какой‑то мужчина. Ему приходится кричать, чтобы перекрыть гомон других протестующих. – Полиция должна охранять нас от этих сумасшедших! А в результате улицы кишат ими!
Я вспоминаю, какое волнение охватило меня ночью, когда я избавилась от листовки, как будто уничтожение означало, что ее никогда и не существовало. Но, конечно же, зараженные не метили лично в нас.
– Это возмутительно! – взрывается папа. Я всего лишь второй или третий раз в жизни слышу, как он повышает голос, а дара речи он решился всего однажды – когда назвали имена погибших во время нападения террористов и в этом списке оказалось имя Фрэнка Харгроува, отца Фреда. Мы тогда смотрели телевизор в рабочем кабинете, и внезапно отец развернулся и швырнул своим бокалом об стену. Это было настолько шокирующе, что мы с матерью лишь уставились на него в испуге. Я никогда не забуду слов отца, сказанных тем вечером: «Амор делирия невроза ‑ это не болезнь любви. Это болезнь эгоизма», – На кой вообще существует это Министерство национальной безопасности, если...
В его монолог вклинивается мистер Рот:
– Рич, успокойся. Присядь. Ты расстроен.
– Конечно, я расстроен! Эти тараканы...
В кладовке аккуратными рядами выстроились коробки с нашими вещами и пакеты с кофе. Я сую пакет под мышку и сдвигаю остальные, чтобы щель была незаметна. Затем я хватаю кусок хлеба и мажу его арахисовым маслом, хотя новости чуть не отбили мне аппетит.
Я прохожу через кухню и уже одолеваю половину коридора, когда папа окликает меня: – Куда это ты собрались?
Я поворачиваюсь так, чтобы он не увидел пакет с кофе.
– Ли захотелось прокатиться на велосипеде, – бодро откликаюсь я.
– Прокатиться на велосипеде? – переспрашивает он.
Свадебное платье итак немного тесновато. Я экспрессивно взмахиваю куском хлеба, видимо, заедаю стресс, По крайней мере, на мое умение врать исцеление не подействовало.
Папа хмурится.
– Только не ездите на окраины, ладно? Ночью произошел инцидент… Вандализм, – произносит мистер Рот. – И ничего более.
Теперь по телевизору показывают сюжет об Инцидентах, связанных с действиями террористов: внезапное обрушение восточной стены Крипты, но кадры расплывчатые, случайно заснятые на мобильник. Языки огня, вырывающиеся из здания муниципалитета. Люди, выскакивающие из заглохших автобусов и бегущие в панике и замешательстве по улицам. Женщина, осевшая в заливе ‑ платье вздымается за ней на волнах, словно вопя, что правосудие придет. Облако пыли, плывущее сквозь город и окрашивающее все на пути в белый цвет.
– Это только начало! – отрывисто бросает отец. – Они явно предупреждают нас.
– У них ничего не получится. Они не организованы.
– То же самое все твердили и в прошлом году, а закончилось это дырой в Крипте, смертью мэра и психопатами, заполонившими город. Вам известно, сколько заключенных сбежало в тот день? Три сотни!
– После этого мы усилили службу безопасности, стоит на своем мистер Рот.
– Эта служба не помешала зараженным прошлой ночью превратить Портленд в одну огромную почту. Могло произойти невесть что! – Отец вздыхает и трет глаза. Потом поворачивается ко мне. – Я не хочу, чтобы мою единственную дочь разнесло в клочья.
– Я не поеду в центр, па. – Обещаю я. – На полуостров заезжать не буду, о'кей?
Отец кивает и поворачивается обратно к телевизору.
За дверью я останавливаюсь и съедаю хлеб, рукой придерживая пакете кофе. Я слишком поздно понимаю, что мне хочется пить, но возвращаться я не стану.
Я присаживаюсь ‑ запихиваю кофе в мой старый рюкзачок, от него до сих пор еле заметно пахнет клубничной жвачкой, которую я часто жевала, и снова натягиваю бейсболку поверх собранных в хвост волос и надеваю солнечные очки. Фотографов я не очень боюсь, но не хотелось бы, наткнуться на кого–нибудь знакомого.
Я вывожу велосипед из гаража и выруливаю на улицу. Считается, что разучиться ездить на велосипеде невозможно, но, усевшись в седло, я несколько шатаюсь из стороны и сторону, словно малявка, которая только только начала ездить. Пробалансировав несколько секунд, я все‑таки восстанавливаю равновесие. Я разворачиваю велосипед вниз но спуску и качу в сторону Брайтон‑Корт, к проходной и границе «Древозащиты».
В шорохе колес по асфальту есть нечто успокаивающее, как и в ощущении ветра в лицо, влажного и бодрящего. Прежние чувства, которые я испытывала при катании на велосипеде, не возвращаются, но я ощущаю довольство, наподобие того, что чувствуешь, опускаясь на чистые простыни после долгого дня.
День отличный, ясный и на удивление прохладный. В такой день просто не верится, что полстраны изувечено выступлениями мятежников, что зараженные прокатились через Портленд, словно поток нечистот, рассеивая вокруг послания страсти и насилия. Не верится, что в мире что‑то неладно. Анютины глазки кивают мне с клумбы, когда я проезжаю мимо, набирая скорость, позволяя склону нести меня вниз. Я проношусь мимо чугунных ворот, мимо проходной, не останавливаясь, лишь на миг вскидываю руку и приветствую, хотя вряд ли Сол узнал меня.
За воротами «Древозащиты» окружающее выглядит совершенно иначе. Участки земли, принадлежащие правительству, сменяются убогими территориями, и я проезжаю мимо трех жилых прицепов, припаркованных один за другим. Вокруг них мусор и кострища, клубы дыма и золы. Люди, живущие здесь, пользуются электричеством очень экономно.
Брайтон‑авеню выносит меня на полуостров и, строго говоря, за границу, в центральную часть города. Но здание мэрии и скопление других муниципальных зданий и лабораторий, у которых собираются протестующие, в нескольких милях отсюда. Здесь, в таком отдалении от Старого порта, стоят малоэтажные дома, перемежаемые продуктовыми магазинчиками, дешевыми прачечными‑автоматами, заброшенными церквями и давно не используемыми автозаправками.
Я пытаюсь вспомнить, когда последний раз была дома у Лины, а не она приходила ко мне, но память выдает лишь мешанину лет и картин, запах консервированных равиолей и порошкового молока. Лина стеснялась своего тесного дома и своих родственников. Она знала, какие слухи ходили об их семье. Но мне всегда нравилось приходить к ней. Сама не знаю почему. Тогда мне казалось, что меня привлекает кутерьма: тесно стоящие кровати в комнатах наверху, вечно чудящие электроприборы, постоянно вылетающие пробки, ржавеющая стиральная машинка, вместо стирки применяемая для хранения зимней одежды.
Невзирая на прошедшие восемь месяцев, я без труда нахожу дорогу к старому дому Лины и даже вспоминаю, как срезать путь через автостоянку, выходящую задами на Камберленд.
К этому моменту я уже успеваю вспотеть и потому останавливаюсь, немного не доходя дома Тиддлов, снимаю бейсболку и приглаживаю волосы, чтобы выглядеть хоть условно прилично. Чуть дальше по улице хлопает дверь, и на крыльцо выходит женщина. На крыльце громоздится поломанная мебель и за компанию – припорошенная ржавчиной сидушка от унитаза. У женщины в руках веник. Она принимается подметать на одном и том же месте, не отрывая взгляда от меня.
Этот райончик стал намного, намного хуже, чем прежде. Половина домов стоят заколоченные. Я ощущаю себя, словно подводник на новой субмарине, проплывающий мимо обломков потерпевшего крушение корабля. Занавески на окнах шевелятся, и взгляды незримых глаз провожают меня по улице – и гнев, бурлящий в унылых, обветшалых домах.
Я чувствую себя на редкость по‑дурацки. Зачем я сюда пришла? Что я скажу? Что я вообще могу сказать?
Но теперь, когда я рядом с целью, я не могу развернуться и уйти, даже не повидав ее: номер 237, старый дом Лины. Но стоит мне подъехать к воротам, и я понимаю, что там уже некоторое время никто не живет. На крыше не хватает нескольких черепиц, а окна заколочены досками цвета плесени. Кто‑то написал на входной двери большую букву «X», символ того, что в этом доме гнездилась болезнь.
– Что вам нужно?
Я оборачиваюсь. Женщина на крыльце перестала подметать. Она теперь держит веник в одной руке, а вторую приставила козырьком ко лбу.
– Я ищу Тиддлов, – говорю я. Мой голос звучит стишком громко. Женщина продолжает смотреть на меня. Я заставляю себя подойти к ней поближе, развернув велосипед и подведя его к ее калитке, хотя внутренний голос бунтует, требуя, чтобы я исчезла. Я здесь чужая.
–Тиддлы съехали прошлой осенью, – сообщает женщина и снова принимается подметать. – Их не хотели больше здесь видеть. После того как... – Она внезапно смолкает. – Ну, не важно. Я не знаю, что с ними сейчас, да мне это и без разницы. Как по мне – пусть хоть сгниют в Хайлендсе. Испортили район, теперь тут никто не...
Я цепляюсь за прозвучавшие крохи информации.
– Они переехали в Диринг Хайлендс?
Женщина тут же настораживается – это чувствуется.
– А вам какое дело? – интересуется она. – Вы из молодежной стражи или что? Здесь хороший район, чистый. – Она тычет веником в свое крыльцо, словно пытается пристукнуть каких‑то невидимых насекомых. – Мы каждый день читаем Руководство и ходим на контроль, как все. Но люди все продолжают докапываться и выпытывать, устраивать неприятности...
– Я не из АБД, – пытаюсь я успокоить ее, – И я не собираюсь устраивать никаких неприятностей.
– А тогда что вы тут делаете? – Женщина присматривается  ко мне повнимательнее, и я вяжу, как в ее глазах мелькает тень узнавания.  – Эй, да вы никак тут бывали прежде?
– Нет, – Поспешно отвечаю я и натягиваю бейсболку обратно. Мне больше нечего делать здесь.
– Я точно откуда‑то знаю вас. – Продолжает женщина, пока я взбираюсь на велосипед. Я понимаю, что до нее в любую секунду может дойти: ба, да это же та самая девушка, которую выбрали в пару Фреду Харроуву?
– Нет, не знаете. – Заявляю я и припускаю прочь.
Я должна выбросить это из головы. Я знаю, что дурра. Но мне еще сильнее, чем прежде, хочется снова увидеть родственников Лины. Мне нужно знать, что произошло после ее побега.
Я не бывала в Диринг Хайлендс с прошлого лета, когда мы  Линой и Алексом собирались в доме номер тридцать семь по Брмэс‑стрит, одном из многих здешних заброшенных домов.
В доме номер тридцать семь Лину с Алексом застукали регуляторы – из‑за этого они и предприняли свой случившийся в последнюю дату, побег.
Диринг Хайлендс тоже в большем запустении. Этот район практически забросили много лег назад, а позже череда полицейских рейдов придала ему репутацию сомнительного. Когда я была маленькой дети постарше любили рассказывать истории о призраках неисцеленных,  которые умерли от амор делирии невроза и до сих вор бродят по улицам. Мы подначивали друг дружку ‑ кто осмелиться сходить в Хайлендс и потрогать заброшенный дом? Надо было коснуться ладонью стены и продержать ее так полных десять секунд – как раз достаточный срок, чтобы болезнь просочилась в тебя.
Однажды мы с Линой проделали это вместе. Она пошла на попятный через четыре секунды, а я продержалась все десять, медленно считая вслух, чтобы наблюдавшие девчонки тоже это слышали. Целых две недели я была героиней нашего класса.
Прошлым летом случился налет на нелегальную вечеринку в Хайлендсе. Я была на ней. Я позволила Стивену Хилту прижиматься ко мне и шептать мне на ухо.
Одна из четырех нелегальных вечеринок, на которых я присутствовала после выпускного. Я помню, в каком нервном возбуждении я крадучись пробиралась по улицам во время комендантского часа, с сердцем, бьющимся где‑то в горле, и как мы с Анжеликой Мэрстон встретились на следующий день и посмеялись над тем, как ловко мы провернули это дельце. Мы шепотом разговаривали про поцелуи и грозились сбежать в Дикие земли, словно маленькие девочки, болтающие про Страну чудес.
В том‑то и суть. Все это было детской чушью. Одной большой игрой про то, во что мы якобы верим.
Этого не должно было произойти ни со мной, ни с Анджи, ни с кем‑либо другим. И уж точно этого не должно было произойти с Линой.
После налета этот район снова официально приписали к Портленду и часть зданий снесли. Здесь планировалось возвести новые низкодоходные дома для муниципальных работников, но строительство застопорилось после террористических актов, и, пересекая Хайлендс, я вижу одни лишь развалины – ямы, рухнувшие деревья с торчащими корнями, перебаламученную грязь и ржавеющие металлические вывески, гласящие, что здесь полагается носить каску.
Так тихо, что даже шорох шин кажется оглушительным. Внезапно ко мне приходит непрошеное воспоминание: «Тихо среди могилок идешь или в могилке лежишь», – в детстве мы шептали это, когда проходили через кладбище.
Кладбище. Именно на него похож сейчас Хайлендс.
Я слезаю с велосипеда и прислоняю его к старому дорожному знаку, указывающему путь к Мэипл‑ авеню, еще одной улице с большими аккуратными ямами и выкорчеванными деревьями.
Я прохожу немного в сторону Мэйпл, чувствуя себя все более по‑дурацки. Здесь никого нет. Это очевидно. А Диринг Хайлендс – большой район, лабиринт маленьких улочек и тупиков. Даже если родственники Лины и поселились где‑то тут, никто не гарантирует, что мне удастся их найти.
Но мои ноги продолжают упрямо делать шаг за шагом, словно их контролирует не мой мозг, а нечто иное. На открытых местах дует ветерок. Воняет гнилью. Я прохожу мимо старого фундамента, оказавшегося под открытым небом, и он напоминает мне рентгеновский снимок из тех, что показывал мой стоматолог, зубчатые сооружения, похожие на челюсть, распахнутую и пришпиленную к земле.
Потом к прочим запахам примешивается запах дыма, слабый, но отчетливый.
Кто‑то развел костер.
На следующем перекрестке я поворачиваю налево и иду по Вайнневуд‑роадс. Это уже тот Хайлендс, который я помню по прошлому лету. Здешние дома никто не сносил. Они все еще стоят, угрюмые и пустые, за полосами старых сосен.
У меня, то перехватывает дыхание, то попускает, то перехватывает, то попускает. Сейчас я недалеко от дома номер тридцать семь по Брукс‑стрит. Внезапно мне становится страшно пройти мимо него.
Я принимаю решение: если я дохожу до Брукс‑ стрит, то считаю, что это знак, и поворачиваю обратно. Я вернусь домой. Я забуду про эту нелепую затею.
– Мама, мама, помоги домой вернуться...
При звуках песни я останавливаюсь. На мгновение я замираю, затаив дыхание, стараясь определить, откуда доносится голос.
– Я в лесу, я заблудилась...
Слова старой колыбельной про чудовищ, которые, как поговаривали, обитают в Диких землях. Вампиров. Оборотней. Зараженных.
Только вот зараженные, как оказалось, вполне реальны.
Я схожу с дороги в траву и пробираюсь между деревьями, окаймляющими улицу. Я двигаюсь медленно, при каждом шаге ощупываю носком ноги место, куда собираюсь наступить, прежде чем перенести вес, – голос такой тихий, такой слабый.
Дорога сворачивает за угол, и я вижу девочку, сидящую на корточках посреди улицы в большом солнечном пятне. Ее спутанные темные волосы скрывают лицо, словно занавес. Девочка жутко худая, кожа да кости, угловатые коленки.
В одной руке она держит грязную куклу, в другой – палку. Конец палки заострен. У куклы волосы из спутавшихся желтых ниток и глаза из черных пуговиц – были когда‑то, сейчас остался лишь один глаз. Рот – стежок из красных ниток, начавший распускаться.
– Я встретила вампира, старую развалину...
Я зажмуриваюсь, и в памяти всплывают остальные строки.
«Мама, мама, уложи меня поспать.
Мне дома не проснуться, я уже полумертва.
Я встретила заразного, меня он обманул,
Мне он улыбнулся и в сердце мне вошел».
Когда я снова открываю глаза, девочка на миг поднимает голову и пронзает воздух своим самодельным колом, словно перед ней вправду вампир. Я на мгновение застываю. Это Грейс, младшая кузина Лины. Любимая кузина Лины.
Та самая Грейс, которая не сказала никому ни единого слова за все те шесть лет, что я наблюдала, как она растет.
– Мама, мама, уложи меня поспать...
Хотя в тени деревьев прохладно, в ложбинке между моими грудями начинает скапливаться пот. Я чувствую, как его капли ползут на живот.
– Я встретила заразного, меня он обманул...
Теперь Грейс принимается ковырять палкой в шее куклы, словно ставя шрам от процедуры.
– Безопасность, здоровье и счастье, ‑ поет она.
Голос ее делается выше и становится воркующим.
– Тс‑с. Будь хорошей девочкой. Это не больно, честное слово.
Я больше не могу на это смотреть. Грейс сжимает мягкую шею куклы, и куклина голова вздрагивает, словно игрушка согласно кивает в ответ. Я выхожу из под деревьев.
– Грейс! – окликаю я. И машинально вытягиваю руку вперед, словно пытаюсь подманить дикое животное.
Девочка застывает. Я делаю еще шаг в ее сторону. Грейс с такой силой сжимает свою палку в руке, что костяшки белеют.
– Грейс, – я откашливаюсь. ‑ Это я, Хана. Я дружу – дружила – с твоей двоюродной сестрой, Линой.
Девочка внезапно вскакивает и бросается наутек, бросив куклу и палку. Я бездумно спешу следом.
– Подожди! – окликаю я. – Пожалуйста! Я не сделаю ничего плохого!
Грейс бегает быстро. Между нами уже добрых пятьдесят футов. Она сворачивает за угол, и, когда я добегаю до него, ее уже нигде не видать.
Я останавливаюсь. Сердце лихорадочно колотится, а во рту стоит противный привкус. Я снимаю бейсболку и вытираю пот со лба, чувствуя себя идиоткой.
– Полная дурь, – произношу я вслух. Мне становится лучше, и я повторяю чуть громче, – Полная дурь!
Откуда‑то сзади раздается смех. Я разворачиваюсь. Никого. Волоски у меня на шее встают дыбом. Внезапно появляется ощущение, что за мной следят, и я вдруг соображаю, что если родственники Лины здесь, то здесь же должны быть и другие люди. Я замечаю дешевые полиэтиленовые занавески для душа на окнах дома напротив. Рядом с ним во дворе множество обломков пластмассы – игрушек, коробок, пластиковых строительных блоков, – но все аккуратно разложено, словно этим кто‑то недавно играл.
Мне делается не по себе, и я отступаю под защиту деревьев, не отрывая взгляда от улицы и внимательно высматривая, не шевельнется ли где что.
– Видите ли, мы имеем право здесь находиться. – Шепот доносится у меня из‑за спины. Я стремительно разворачиваюсь в таком испуге, что на мгновение утрачиваю дар речи. Из‑за деревьев выходит девушка. Взгляд ее широко распахнутых карих глаз устремлен на меня.
– Уилдоу? – с трудом выдавливаю я.
Веки девушки вздрагивают. Если она и узнала меня, то никак этого не выказывает. Но это совершенно точно она – Уиллоу Маркс, моя одноклассница, которая ушла из школы незадолго до выпускного, а впоследствии ходили слухи, что ее застукали с парнем, неисцеленным, в Диринг‑Оук парке во время комендантского часа.
– У нас есть право, – повторяет она все тем же настойчивым шепотом и переплетает свои длинные, худые руки, – Дорога и путь для всех,.. Вот что есть обещание исцеления...

– Уиллоу… – Я делаю шаг назад и чуть не падаю, споткнувшись. – Уиллоу, это я, Хана Тэйт. Мы с тобой в прошлом году вместе ходили на математику. К мистеру Филлмору. Помнишь?
Веки девушки трепещут. Волосы у нее длинные и безнадежно запутанные. Мне вспоминается, что Уиллоу любила красить отдельные пряди в разные цвета. Мои родители всегда утверждали, что она влипнет в неприятности. И требовали держаться подальше от нее.
– Филлмор, Филлмор... – повторяет девушка. Когда она поворачивает голову, я вижу у нее три шрамика, отметину процедуры, и вспоминаю, что Уиллоу внезапно исчезла из школы за несколько месяцев до конца учебного года. Говорили, что ее родителей заставили отправить дочь на процедуру раньше срока. Уиллоу хмурится и качает головой. – Не знаю... я не уверена...
Она подносит пальцы к губам, и я замечаю, что кутикулы у нее превратились в лохмотья.
У меня тошнота подкатывает к горлу. Надо поскорее выбираться отсюда. Не нужно мне было приходить.
– Приятно было повидаться, Уиллоу, – говорю я и начинаю медленно, по шажочку, обходить девушку, стараясь не двигаться слишком быстро, хотя мне отчаянно хочется броситься наутек.
Внезапно Уиллоу хватает меня за шею и притягивает к себе, словно желая поцеловать меня. Я вскрикиваю и пытаюсь вырваться, но Уиллоу на удивление сильна.
Одной рукой она проводит по моему лицу, по щекам и подбородку, словно слепая. От прикосновения ее ногтей мне представляются мелкие грызуны с острыми коготками.
– Пожалуйста! – К собственному ужасу, я обнаруживаю, что чуть не плачу. Горло сдавливает. От страха трудно дышать. – Пожалуйста, отпусти меня.
Пальцы Уиллоу касаются моего шрама, оставленного процедурой. И вмиг она словно бы сдувается. На секунду ее взгляд делается осмысленным, и когда она смотрит на меня, я вижу прежнюю Уиллоу – энергичную и дерзкую – и потерпевшую поражение ныне.
– Хана Тэйт, – печально произносит она. – Так они и до тебя добрались.
Потом Уиллоу отпускает меня, и я бросаюсь наутек.

Лина

Корал замедляет наши передвижения. Теперь, когда ее вымыли и перевязали разнообразные порезы и ссадины, видимых повреждений у нее нет, но она явно слаба. Стоит нам тронуться в путь, как она начинает отставать, и Алекс плетется вместе с нею. В начале дня я, хоть и пытаюсь игнорировать это, слышу обрывки их разговоров, сплетающиеся с другими голосами и пробивающиеся сквозь них. Как‑то до меня доносится даже хохот Алекса.
После полудня мы проходим мимо огромного дуба.
Его ствол покрыт выдолбленными и вырезанными знаками. При его виде у меня вырывается возглас: я узнаю этот знак – треугольник, число и схематическое изображение стрелы. Этот значок вырезал ножом Брэм в прошлом году, когда мы шли из северного хоумстида, чтобы легче было по весне искать обратную дорогу.
Именно этот знак я запомнила особо: он указывал дорогу в дом, на который мы наткнулись в прошлом году, совершенно целый. В нем проживало семейство заразных. Рэйвен тоже должна его узнать.
– Джек‑пот! – с ухмылкой бросает она. Потом, повысив голос, сообщает остальным: – Дорога к приюту!
Раздаются радостные восклицания и гиканье. Неделя в разлуке с цивилизацией – и мы уже истосковались по простейшим вещам: крыше, стенам и бадье с теплой водой. А уж мыло!..
До дома меньше мили, и, когда я вижу остроконечную крышу, густо увитую бурыми лозами плюща, у меня учащается пульс. Дикие земли – такие обширные, постоянно изменяющиеся, сбивающие с толку – заставляют особенно ценить знакомое.
– Мы останавливались здесь прошлой осенью, – отчего‑то принимаюсь рассказывать Джулиану я. – Когда шли от Портленда на юг. Я помню это разбитое окно – видишь, как они заделали его планками? А вон над плющом торчит небольшая каменная дымовая труба.
Но я замечаю, что дом выглядит еще более запущенным, чем шесть месяцев назад. Фасад сильнее потемнел: скользкая черная плесень затянула промежутки между камнями. Небольшое расчищенное пространство вокруг дома, на котором мы в прошлом году ставили палатки, покрыто высокой бурой травой и колючками.
Над трубой дымок не поднимается. Без горящего огня в доме, должно быть, холодно. Прошлой осенью дети подбежали к нам, когда мы находились еще на полпути к входной двери. Они всегда были снаружи, смеялись, что‑то выкрикивали, дразнили друг дружку. Теперь же здесь все недвижно и тихо; слышно лишь дуновение ветра в плюще.
Мне становится не по себе. Другим, похоже, тоже. Мы преодолевали последнюю милю торопливо, двигаясь плотной группой; нас поддерживала надежда на настоящую еду, на крышу над головой, на возможность почувствовать себя человеком. Но теперь все умолкли.
Рэйвен подходит к двери первая. Она поднимает руку, чтоб постучаться, мгновение колеблется, потом все‑таки стучится. В темноте стук кажется гулким и чрезмерно громким. Ответа нет.
– Может, они ушли добывать еду, – говорю я. Я пытаюсь утихомирить зарождающуюся панику, скребущий душу страх – такой прежде приходил ко мне в Портленде всякий раз, когда я пробегала мимо кладбища. «Лучше поторопись, – говорила Хана, – а то они схватят тебя за пятки».
Рэйвен не отвечает. Она берется за дверную ручку и поворачивает ее. Дверь открывается.
Рэйвен, обернувшись, смотрит на Тэка. Тот снимает с плеча ружье и идет в дом. Рэйвен, кажется, испытывает облегчение от того, что он взял инициативу на себя. Она снимает с пояса нож и тоже входит в дом. Остальные следуют за ними.
Запах тут ужасный. Слабый свет проникает во тьму, вливаясь через открытую дверь и сочась через щели между планками, которыми заделано разбитое окно. Нам видны лишь очертания мебели. Большая ее часть разломана или перевернута. Кто‑то вскрикивает.
– Что случилось? – шепотом спрашиваю я. Джулиан находит мою руку в темноте и сжимает. Никто не отвечает. Тэк с Рэйвен уже продвинулись в глубь комнаты. Под их ногами хрустит битое стекло. Тэк берег ружье за ствол и с размаху бьет по деревянным планкам на окне. Планки легко ломаются, и в комнате становится светлее.
Неудивительно, что тут так воняет: из перевернутого медного котелка высыпалась еда и загнила. Когда я делаю шаг вперед, из‑под ног в разные стороны шмыгают какие‑го насекомые. Я стараюсь сдержать подкатившую к горлу тошноту.
– О боже, – вырывается у Джулиана.
– Я посмотрю, что наверху, – говорит Тэк, не понижая голоса, и я подпрыгиваю от неожиданности. Кто‑то включает фонарик, и луч скользит по полу, усыпанному чем ни попадя. Я вспоминаю, что у меня тоже есть фонарик, и пытаюсь нашарить его в рюкзаке.
Иду вместе с Джулианом на кухню, держа фонарик перед собой, как будто он может нас защитить. Здесь заметно больше признаков борьбы: несколько разбитых стеклянных банок, еще больше насекомых и гниющей пищи. Я стараюсь дышать через рукав. Вожу лучом фонарика по полкам кладовки. Здесь до сих пор хранятся неплохие запасы: банки с маринованными овощами и солониной выстроились ровными рядами рядом со связками вяленого мяса. На банках наклеены аккуратно подписанные этикетки, указывающие где что, и у меня вдруг отчаянно кружится голова. Я вспоминаю рыжеволосую женщину, склонившуюся над банкой, – как она улыбается и говорит «Бумаги уже почти не осталось. Скоро нам придется угадывать что где».
– Вес чисто! – объявляет Тэк. Мы слышим, как он топает обратно к лестнице, и Джулиан тянет меня по короткому коридору в главную комнату, где до сих пор стоит большая часть группы
– Снова стервятники? – мрачно интересуется Гордо.
Тэк проводит рукой по волосам.
– Они не искали ни еды, ни припасов, – сообщаю я. – Кладовка до сих пор полна.
– Возможно, это были вовсе и не стервятники, – высказывает предположение Брэм. – Возможно, эта семья просто ушла.
– И перед уходом разнесла все в щепки? – интересуется Тэк. – И бросила все свои запасы еды?
– Может, они просто спешил, – упорствует Брэм. Но я вижу, что он и сам в это не верит. В доме так и витает нечто неправильное, тошнотворное. Здесь произошло что‑то очень скверное, и все мы чувствуем это.
Я подхожу к открытой двери и шагаю на крыльцо, вдыхаю чистый воздух, пахнущий простором и просыпающейся растительностью. Лучше бы мы сюда не приходили!
Половина народу уже выбралась наружу. Дэни медленно бродит по двору, раздвигает траву руками – ищет что‑то, что ли, – словно бредет через воду глубиной по колено. За домом разговаривают на повышенных тонах. Потом сквозь шум раздается голос Рэйвен:
– Назад! Не ходите сюда! Я сказала – назад!
У меня все внутри сжимается. Она что‑то нашла.
Рэйвен выходит из‑за дома, запыхавшись. Ее глаза горят гневом.
Но она говорит лишь:
– Я нашла их.
Ей даже не требуется добавлять, что они мертвы.
– Где? – хрипло спрашиваю я.
– У подножия холма, – бросает Рэйвен, потом протискивается мимо меня в дом. Я не хочу возвращаться внутрь, в ту вонь, и темноту, и лежащий на всем флер смерти – во всю эту неправильность, в зловещую тишину, – но возвращаюсь.
– Ну, что нашла? – спрашивает Тэк. Он так и стоит посреди комнаты. Остальные расположились вокруг него полукругом, безмолвные и застывшие, и на мгновение, когда я снова вхожу в комнату, мне кажется, будто я вижу статуи в полумраке.
– Следы огня, – говорит Рэйвен, потом добавляет чуть тише: – Кости.
– Так я и знала! – голос Корал звучит пронзительно, с нотками истеричности. – Они были здесь! Так я и знала!
– Они уже ушли, – успокаивающе произносит Рэйвен. – Они не вернутся.
– Это были не стервятники.
Все резко оборачиваются. В дверном проеме стоит Алекс. В руке у него зажато что‑то красное – не то лента, не то полоска ткани.
– Я же тебе сказала не ходить туда! – говорит Рэйвен. Она смотрит на него свирепо – но я вижу под гневом страх.
Алекс, не обращая на нее внимания, проходит в комнату, встряхивает ткань и поднимает, чтобы всем было видно. Это длинная полоса красной пластиковой ленты. На ней отпечатаны повторяющиеся изображения черепа со скрещенными костями и слова: «ОСТОРОЖНО: БИОЛОГИЧЕСКАЯ ОПАСНОСТЬ».
– Весь этот участок был обтянут, – сообщает Алекс. Лицо его ничего не выражает, но голос звучит сдавленно, как будто он говорит сквозь шарф.
Теперь я сама превращаюсь в статую. Я хочу что‑то сказать, но в голове ни единой мысли.
– Что это значит? – спрашивает Пайк. Он живет в Диких землях с детства. Он практически ничего не знает о жизни на огороженных территориях – о регуляторах и инициативах здоровья, о карантинах и тюрьмах, о страхе заразиться.
Алекс поворачивается к нему.
– Зараженных не хоронят. Их либо зарывают подальше, на тюремном дворе, либо сжигают. – На мгновение взгляд Алекса оказывается прикован ко мне. Я единственная здесь, кто знает, что тело его отца безвестно погребено в крохотном тюремном дворике Крипты. Я единственная, кто знает, что Алекс годами навещал импровизированное кладбище и маркером написал на камне имя отца, чтобы спасти его от забвения. «Мне очень жаль», – пытаюсь мысленно сказать я ему, но Алекс уже отвел взгляд.
– Рэйвен, это правда? – отрывисто спрашивает Тэк.
Рэйвен открывает рот – и закрывает обратно. На мгновение мне кажется, что она станет отрицать это. Но Рэйвен наконец произносит тоном человека, смирившегося с судьбой:
– Похоже, это регуляторы.
Все дружно ахают.
– Черт! – бормочет Хантер.
– Не верю! – заявляет Пайк.
– Регуляторы... – повторяет Джулиан. – Но это значит...
– Что все живущие в Диких землях теперь в опасности, – заканчиваю за него я. – Паника в моей душе нарастает. – Дикие земли больше не принадлежат нам.
– Ну что, доволен? – интересуется Рэйвен у Алекса, недоброжелательно, глядя на него.
– Они должны знать, – коротко отвечает он.
– Ладно. – Тэк вскидывает руки. – Успокойтесь. Это ничего не меняет. Мы уже знаем, что стервятники вышли на охоту. Мы просто будем начеку. Не забывайте: регуляторы не знают Диких земель. Они не привыкли ни к глуши, ни к открытым пространствам. Это – наша земля!
Я понимаю, что Тэк изо всех сил старается успокоить нас, но в одном он ошибается: кое‑что все‑таки изменилось. Одно дело – бомбить нас с неба. Но регуляторы разрушили барьер, реальный и воображаемый, разделявший два эти мира. Они прорвали покрывало невидимости, окутывавшее нас годами.
Внезапно мне вспоминается, как однажды, вернувшись домой, я обнаружила, что к тете Кэрол пробрался енот и прогрыз все коробки с овсяными хлопьями, да еще и рассыпал хлопья по всем комнатам. Мы загнали енота в ванную, и дядя Уильям застрелил его, сказав, что животное, возможно, переносчик болезни. Хлопья нашлись и у меня между простынями: енот побывал и у меня в постели. Я трижды выстирала простыни, прежде чем снова решилась спать на них, но даже после этого мне снилось, что в меня впиваются коготки.
– Давайте‑ка уберем здесь, – распоряжается Тэк. – Устроим внутри всех, кого сможем. Остальные разобьют лагерь снаружи.
– Мы что, остаемся здесь?! – взрывается Джулиан.
Тэк бросает на него тяжелый взгляд.
– А почему нет?
– Потому... – Джулиан беспомощно смотрит на остальных. Все отводят глаза. – Здесь убили людей. Это просто... неправильно.
– Неправильно уходить обратно в глушь, когда у нас есть крыша над головой, и кладовка, набитая едой, и силки куда лучше того дерьма, которым мы пользуемся, – отрезает Тэк. – Регуляторы уже побывали здесь. Они не вернутся. Они и в первый раз справились с работой.
Джулиан смотрит на меня в поисках поддержки. Но я слишком хорошо знаю Тэка и еще знаю Дикие земли. Я качаю головой. «Не спорь».
– Мы быстрее избавимся от вони, если выломаем еще часть окон, – говорит Рэйвен.
– Там за домом наколотые дрова, – говорит Алекс. – Я могу развести огонь.
– Ну ладно. – Тэк больше не смотрит на Джулиана. – Договорились. Мы остаемся здесь на ночь.
Мы выбрасываем обломки за дом. Я стараюсь не присматриваться к разбитым чашкам и разломанным стульям и не думать, что шесть месяцев назад я сидела здесь, согретая и накормленная.
Мы вымываем полы с уксусом, найденным в буфете, и Рэйвен, нарвав во дворе сухой травы, жжет ее по углам, пока дым, наконец не перешибает сладковатый, удушающий запах гниения.
Рэйвен отправляет меня поставить несколько силков, и Джулиан вызывается пойти со мной. Возможно, он просто ищет повод, чтобы убраться из дома. Видно, что даже после того, как мы очистили комнаты почти от всех признаков погрома, ему все равно не по себе.
Мы, молча, проходим через заросший двор и углубляемся в гущу леса. Небо подернуто розовым и фиолетовым, и на земле лежат густые, словно мазки кистью, тени. Но все еще тепло, и некоторые деревья уже покрыты крохотными зелеными листочками.
Мне нравятся такие вот Дикие земли: обнаженные, прозрачные, не облаченные еще в весенний наряд, но исполненные стремления, и роста, и жажды солнца, с каждым днем утоляемой чуть больше. Вскоре Дикие земли расцветут, пьяные и полные жизни.
Джулиан помогает мне ставить ловушки – затрамбовывает в мягкую землю, чтобы спрятать их. Мне нравится это ощущение: теплой земли и прикосновений пальцев Джулиана.
Мы устанавливаем все три ловушки и помечаем эти места, обвязав окружающие деревья бечевкой, и Джулиан говорит:
– Я, пожалуй, не могу вернуться туда. Еще не могу.
– Ладно. – Я встаю, вытирая руки об джинсы.
Я тоже не готова возвращаться. Дело не только в доме. Дело в Алексе. А еще в группе, в перетягивании одеяла, разборках, в обидах и подковерных играх. Это настолько не похоже на то, что я увидела, впервые попав в Дикие земли, в старый хоумстид. Там все были единой семьей.
Джулиан тоже выпрямляется. Он приглаживает волосы, потом вдруг произносит:
– Помнишь, как мы впервые встретились?
– Это когда стервятники... – начинаю я, но он перебивает:
– Нет‑нет! – Он качает головой. – До того. На собрании АБД.
Я киваю. Странно думать, что парень, которого я увидела в тот день, – дитя с плаката, призывающего к борьбе с делирией, воплощение правильности, ‑ имеет какое‑то отношение к парню, идущему сейчас рядом со мной, со спадающими на лицо спутанными прядями, с лицом, раскрасневшимся от холода.
Это всегда изумляет меня – что люди каждый день новые. Что они постоянно изменяются. Их постоянно нужно открывать заново, и им самим нужно себя заново открывать.
– Ты забыла перчатку. Вернулась и застала меня, когда я смотрел фотографии...
– Я помню, – отзываюсь я. – Кадры аэрофотосъемки, да? Ты мне тогда сказал, что выискиваешь лагеря заразных.
Джулиан качает головой.
– Я соврал. Я просто... просто мне нравилось смотреть на эти просторы. На эти места. Но мне и в голову никогда не приходило ‑ даже когда я мечтал о Диких землях и неогороженных местах, – я никогда не думал, что на самом деле все может быть вот так вот.
Я беру его за руку и пожимаю ее.
– Я знала, что ты врешь.
Сегодня глаза Джулиана совершенно голубые – летний такой цвет. Иногда они делаются серо‑грозовыми, как океан на рассвете. А иногда – светлыми‑светлыми, как небо в час зари. Я уже знаю все оттенки. Джулиан проводит пальцем по моему подбородку.
– Лина...
Он так внимательно смотрит на меня, что я начинаю тревожиться.
– Что случилось? – спрашиваю я, стараясь говорить беззаботно.
– Ничего. – Джулиан берет меня за вторую руку. – Ничего не случилось. Я... я хочу тебе кое‑что сказать.
«Не надо», – пытаюсь произнести я, но мир распадается на части от бурления смеха, истерического ощущения, которое всегда возникает у меня перед экзаменами. Джулиан случайно посадил на щеку грязное пятно, и я начинаю хихикать.
– Что такое? – сердится он.
Но, раз начав смеяться, я уже не могу остановиться.
– Грязь, – сообщаю я и касаюсь его щеки. – Выпачкался.
– Лина! – Джулиан произносит это с такой силой, что я, наконец, умолкаю. – Я пытаюсь кое‑что тебе сказать, понимаешь?
Несколько мгновений мы стоим, молча, глядя друг на друга. Дикие земли тоже словно застыли. Кажется, будто деревья вокруг затаили дыхание. Я вижу свое отражение в глазах Джулиана – тень, бесплотное очертание. Интересно, какой я кажусь ему?
Джулиан набирает побольше воздуха. А потом выпаливает:
– Я люблю тебя.
Ровно в тот миг, когда у меня вырываете я:
– Не надо, не говори!
Еще одно мгновение тишины. Джулиан, кажется, потрясен.
– Что? – переспрашивает он, в конце концов.
Мне хочется взять свои слова обратно. Мне хочется, чтобы я могла сказать: «И я тебя». Но эти слова заперты у меня в груди, словно в клетке.
– Джулиан, ты же знаешь, как ты мне дорог.
Я протягиваю к нему руку, но он отстраняется.
– Не надо.
Он отводит взгляд. Между нами повисает молчание. С каждой минутой становится все темнее. Воздух сереет, как будто кто‑то принялся размазывать рисунок, сделанный углем.
– Это из‑за него, да? – наконец произносят Джулиан, снова взглянув на меня. – Из‑за Алекса?
Я и не думала, что Джулиан знает его имя.
– Нет, – с излишним напором произношу я. – Не из‑за него. Между нами больше ничего нет.
Джулиан качает головой. Я понимаю, что он мне не верит.
– Пожалуйста, – произношу я и снова протягиваю руку. На этот раз Джулиан позволяет мне коснуться его щеки. Я приподнимаюсь на цыпочки и целую его.
Он не отстраняется, но и не целует меня в ответ.
– Просто дай мне время.
В конце концов, он сдается. Я беру его руки и кладу себе на талию. Он целует меня в нос, потом в лоб, а потом прокладывает губами путь к моему уху.
– Я не знал, что это будет так, – шепчет Джулиан. А потом добавляет: – Мне страшно.
Я чувствую сквозь слои одежды, как бьется его сердце. Я не знаю, о чем именно он говорит – о Диких землях, о побеге, о том, чтобы быть рядом со мной, о любви к кому‑то, – но я крепко обнимаю его и кладу голову ему на грудь.
– Я знаю, – отзываюсь я. – Мне тоже страшно.
Потом издалека доносится голос Рэйвен:
– Жратва готова! Ешьте или не достанется!
Ее голос спугивает стайку птиц. Они с криками срываются и взлетают. Поднимается ветер, и Дикие земли снова наполняются шорохом, скрипом, шмыганьем – непрерывным бессмысленным гомоном.
– Идем, – говорю я и веду Джулиана обратно к мертвому дому.

Хана

Взрывы, раскалывающие небо. Один, потом другой. Потом десяток, треск выстрелов, дым, вспышки и разноцветные всплески на бледно‑голубом вечернем небе.
Когда над террасой расцветает последний фейерверк, все аплодируют. У меня звенит в ушах, а от дыма жжет в носу, но я тоже хлопаю.
Отныне Фред официально является мэром Портленда.
– Хана! – Фред, улыбаясь, направляется ко мне. Вокруг сверкают вспышки камер. Во время фейерверка, когда все хлынули на террасы клуба «Харбрр гольф энд кантри», нас разнесло в разные стороны. Теперь он берет меня за руки.
– Поздравляю, – говорю я. Новые вспышки камер – щелк, щелк, щелк – словно еще один, миниатюрный, залп фейерверков. Каждый раз я моргаю и вижу переливы цвета на изнанке век. – Я очень рада за тебя.
– Рада за нас, ты хотела сказать, – поправляет Фред. Его волосы, покрытые гелем и тщательно уложенные, в течение вечера все больше приходят в беспорядок и мигрируют вперед, и вот теперь выбившаяся прядь падает Фреду прямо на правый глаз. Меня затапливает удовольствие. Это моя жизнь и мое место здесь, рядом с Фредом Харгроувом.
– Поправь волосы, – шепчу я. Фред машинально проводит рукой по волосам, загоняя непослушную прядь на место.
– Спасибо, – благодарит он. Тут к нему проталкивается смутно знакомая женщина из «Портленд дейли».
– Мэр Харгроув, – произносит она, и от этого обращения меня охватывает радостное возбуждение. – Я весь вечер пытаюсь перемолвиться с вами хоть парой слов. Не найдется ли у вас минутки?..
И она, не слушая ответа, тащит Фреда прочь от меня. Он оборачивается через плечо и произносит одними губами: «Извини». Я машу ему рукой, показывая, что я все понимаю.
Теперь, когда фейерверк закончился, публика возвращается обратно в бальный зал, где ее ждет продолжение приема. Все смеются и переговариваются. Сегодня хороший вечер, время праздника и надежды. В своей речи Фред обещал восстановить порядок и стабильность в нашем городе и выкорчевать сопротивление вместе с сочувствующими, угнездившимися среди нас – как термиты, медленно подтачивающие основополагающие структуры нашего общества и наши ценности, – так он выразился.
«Довольно!» – сказал Фред, и все зааплодировали.
Вот так выглядит будущее: счастливые пары, яркие огни и красивая музыка, со вкусом подобранные портьеры и приятные беседы. Уиллоу Маркс и Грейс, разваливающиеся дома Диринг Хайлендс и вина, заставившая меня вчера взять велосипед, и погнавшая прочь из дома, – все это кажется просто плохим сном.
Мне вспоминается взгляд Уиллоу и ее печальное: «Они все‑таки добрались до тебя».
«Они не добрались до меня, ‑ следовало сказать мне. – Они меня спасли».
Последние тонкие струйки дыма рассеиваются. Зеленые холмы и поля для гольфа окутывает фиолетовая тень.
На мгновение я задерживаюсь на балконе, наслаждаясь порядком во всем: в подстриженной траве и тщательно окультуренном ландшафте, в переходе ночи в день и дня в ночь, в предсказуемом будущем, в жизни без боли.
Когда толпа на террасе редеет, мне попадается на глаза парень, стоящий по другую сторону стола. Он улыбается мне. Лицо знакомое, хотя поначалу я молодого человека не идентифицирую. Но, когда он идет в мою сторону, меня пронзает узнавание.
Стив Хилт. Я с трудом верю собственным глазам.
– Хана Тэйт, – произносит он. – Полагаю, называть тебя Харгроув еще рано, да?
– Стивен. – Прошлым летом я звала его Стивом. Теперь это кажется неуместным. Он изменился. Наверное, поэтому я и не узнала его сразу. По тому, как он кивком подзывает официантку и ставит пустой бокал на поднос, я вижу, что он исцелен.
Но мало того – он поправился: живот выпирает из‑под рубашки, линия подбородка слилась с шеей. Волосы зачесаны на лоб, в точности как носит мой нала.
Я пытаюсь вспомнить, когда в последний раз встречала Хилта. Наверное, в ночь налета на Хайлендс. Я отправилась на ту вечеринку в основном потому, что надеялась увидеть там его. Я помню, как стояла в полутемном подвале, когда пол гудел в такт ритму музыки, стены покрывала испарина, а тесное пространство было заполнено запахами тел, солнцезащитного крема и спиртного. И Стив прижался ко мне всем телом – он был таким худым тогда, высоким, поджарым и загорелым, – и я позволила его руке обвить мою талию, потом скользнуть под блузку, а он наклонился и прижался губами к моим губам, раздвинув их языком.
Я верила, что люблю его. Я верила, что он любит меня.
А потом первый крик.
Выстрелы.
Собаки.
– Ты хорошо выглядишь, – говорит Стивен. Даже голос у него теперь звучит иначе. И снова я невольно вспоминаю отца, его спокойный, идущий из живота голос взрослого человека.
– И ты тоже, – вру я.
Стивен кивает, и во взгляде его читается «спасибо, я знаю». Я машинально отодвигаюсь на несколько дюймов. Поверить не могу, что я целовала его прошлым летом. Поверить не могу, что я рисковала всем – рисковала подхватить инфекцию – ради этого парня. Но нет. Тогда это был другой парень.
– Ну, так, когда же счастливое событие? В следующую субботу, верно? – Стивен засовывает руки в карманы и покачивается на каблуках взад‑вперед.
– В пятницу. – Я откашливаюсь. – А ты? Тебе же подобрали пару?
Прошлым летом мне и в голову не приходило об этом спрашивать.
– Конечно. Моя пара – Селия Бриггс. Вы с ней знакомы? Она сейчас в университете. Мы поженимся, когда она его окончит.
Я знаю Селию Бриггс. Она училась в «Академии Нью Френдс» школе, соперничающей с нашей. У нее был нос крючком и громкий, дребезжащий смех – такой, словно она сражается с каким‑то нехорошим заболеванием горла.
Стивен, словно подслушав мои мысли, говорит:
– Она не первая красавица, но она славная девушка. А ее отец – глава регуляторов, так что у нас все будет в шоколаде. Мы, собственно, так и получили приглашение на эту вечеринку. – Он смеется. – Неплохо, надо сказать.
Хотя нас тут на террасе осталось всего двое, меня внезапно охватывает приступ клаустрофобии.
– Извини, мне нужно вернуться к гостям. – Я через силу смотрю на Стивена. – Приятно было повидаться.
– И мне, – отзывается Стивен и подмигивает. – Желаю весело провести время.
На это я могу лишь кивнуть. Я прохожу через застекленную створчатую дверь и цепляюсь подолом платья за щепку в пороге. Я не останавливаюсь – лишь резко дергаю платье и слышу, как оно рвется. Я пробираюсь мимо группок, состоящих из завсегдатаев вечеринок. Здесь самые богатые и самые важные члены портлендского общества, все сплошь надушенные, напудренные и хорошо одетые. По пути через комнату я ловлю обрывки разговоров, потоки звуков.
«А знаете, мэр Харгроув связан с АБД».
«Не во всеуслышание».
«Пока что».
Встреча со Стивеном Хилтом вывела меня из равновесия. Сама не знаю почему. Кто‑то вкладывает мне в руку бокал с шампанским, и я пью его – быстро, ни о чем не думая. Пузырьки играют у меня в горле, и мне приходится сдерживаться, чтобы не чихнуть. Я уже очень давно ничего не пила.
Люди кружат по комнате, вокруг оркестра, танцуют тустеп и вальс. Руки напряжены, движения изящны и уверены. Рисунок танца все время изменяется, так что голова начинает кружиться. Две высокие женщины с царственной внешностью хищных птиц смотрят на меня, когда я прохожу мимо.
– Очень красивая девушка. И на вид здоровая.
– Не знаю. Я слышала, ее оценки фальсифицированы. Думаю, Харгроуву лучше было бы...
Женщины теряются в круговороте танцующих, и их голоса ускользают от меня. Но другие разговоры превосходят их беседу.
– Сколько детей им поручено?
– Не знаю, но, судя по ее виду, она может справиться с целым выводком.
У меня горят щеки и грудь. «Она» – это я.
Я ищу взглядом моих родителей или миссис Харгроув, но не нахожу их. Я даже Фреда не вижу и на мгновение меня захлестывает паника: я в зале, полном чужих людей.
Тут я и осознаю, что у меня нет больше друзей. Наверное, я подружусь с друзьями Фреда, людьми нашего круга и уровня, людьми, у которых сходные интересы. Людям нравятся эти люди.
Я глубоко вздыхаю, силясь успокоиться. Мне не следует так себя чувствовать. Я должна быть храброй, уверенной и беззаботной.
– По‑видимому, с ней в прошлом году, перед исцелением, были некоторые проблемы. У нее начали проявляться симптомы...
– Да они у многих проявляются, разве нет? Именно поэтому столь важно, что новый мэр вступил в союз с АБД. Кто способен нагадить в памперс, того можно и излечить. Я так считаю.
– Марк, пожалуйста, давай не...
В конце концов, я замечаю Фреда в другой конце зала; его окружает небольшая толпа, а по бокам два фотографа. Я пытаюсь пробиться к Фреду, но толпа она, похоже, по ходу вечера все растет и растет, перекрывает мне путь. Я получаю локтем в бок и, споткнувшись, налетаю на женщину с большим бокалом красного вина в руках.
– Извините, – бормочу я, протискиваясь мимо. Я слышу, как кто‑то хватает ртом воздух. Раздаются нервные смешки. Но я слишком сосредоточена на том, чтобы пробиться через толпу, и меня не беспокоит, что я привлекаю к себе внимание.
Потом ко мне пробирается мать. Она крепко хватает меня за локоть.
– Что с твоим платьем?! – шипит она. Я опускаю взгляд и вижу на груди расползающееся красное пятно. Меня разбирает неуместный смех: пятно выглядит так, словно меня подстрелили. К счастью, мне удается сдержать смех.
– Меня облила одна женщина, – сообщаю я, отцепляя ее руку. – Я как раз собралась пойти в уборную.
Стоит мне произнести эти слова, и я чувствую облегчение: у меня будет перерыв!
– Ну, так поторопись! – Мать качает головой с таким видом, словно это я виновата, что меня облили. – Фред скоро будет произносить тост.
– Я быстро, – обещаю я.
В коридоре намного прохладнее. Мои шаги заглушает роскошный ковер. Я направляюсь в дамскую комнату, наклонив голову, чтобы не встречаться взглядами с немногочисленными гостями, просочившимися в коридор. Какой‑то мужчина громко, хвастливо говорит в мобильник: «Здесь у всех такие деньги!» Пахнет сухими духами и слегка – сигаретным дымом.
Я подхожу к уборной, берусь за ручку двери – и застываю. Изнутри доносятся голоса, потом раскат смеха. Потом отчетливо слышатся слова какой‑то женщины:
– Из нее получится хорошая жена для него. Это правильно, особенно после того, что произошло с Касси.
– С кем?
– С Касси О'Доннел. Его первой парой. Не помнишь?
Я так и стою, держась за ручку. Касси О'Доннел. Первая жена Фреда. Мне практически ничего не говорили о ней. Я жду, затаив дыхание, надеясь, что собеседники скажут еще что‑нибудь.
– Конечно‑конечно. Когда это было? Два года назад?
– Три.
Другой голос:
– Знаете, моя сестра училась с ней в одной школе. Тогда ее звали по среднему имени, Меланея. Не прав да ли, дурацкое имя? Сестра говорит, она была законченной сучкой. Но я думаю, в конце концов, она получила свое.
– Мельницы Господни...
Шаги, приближающиеся ко мне. Я отступаю вбок, но недостаточно быстро. Дверь распахивается. В дверном проеме появляется женщина. Она, вероятно, на несколько лет старше меня и глубоко беременна. Она испуганно отступает, давая мне дорогу.
– Вы заходите? – любезно интересуется женщина. Она не выказывает ни замешательства, ни смущения, хотя наверняка подозревает, что я подслушала их разговор. Ее взгляд прикован к пятну на моем платье.
За ее спиной, у зеркала стоят еще две женщины и смотрят на меня с любопытством и весельем.
– Нет! – выпаливаю я, разворачиваюсь и иду прочь по коридору. Мне так и представляется, как эти женщины переглядываются, ухмыляясь.
Я сворачиваю за угол и безрассудно несусь по другому коридору. В нем даже тише и прохладнее, чем в первом. Не надо мне было пить то шампанское, от него теперь голова кружится. Приходится держаться за стену.
Я никогда особо не думала про Касси О'Доннел, первую пару Фреда. Все, что мне известно, – это что они были женаты семь лет. Должно быть, случилось что‑то ужасное. Ведь разводов больше нет. Они просто не нужны. Они практически вне закона.
Возможно,  Кассия не могла иметь детей. Биологический дефект может стать основанием для развода.
Мне вспоминаются слова Фреда: «Боюсь, мне подсунули брак». В коридоре прохладно, и меня бьет дрожь.
Табличка указывает на дорогу к дополнительной уборной вниз, по лестнице, застланной ковром. Здесь совершенно тихо, если не считать негромкого электрического жужжания. Я держусь за перила, чтобы не упасть из‑за каблуков.
У подножия лестницы я останавливаюсь. Здесь ковров нет, и пол почти тонет в темноте. Я прежде бывала в Харбор‑клубе всего дважды, оба раза с Фредом и его матерью. Мои родители никогда не были его членами, хотя теперь отец подумывает о вступлении. По словам Фреда, половина бизнеса страны сосредоточена в гольф‑клубах наподобие этого. Именно потому Консорциум тридцать лет назад сделал гольф национальным спортом, так он говорит.
В идеальной партии в гольф нет ни единого впустую потраченного мгновения. Ее отличительные черты порядок, стиль и эффективность. Все это я узнала от Фреда.
Я прохожу мимо нескольких банкетных залов, совершенно темных, наверное, их используют для частных торжеств, ‑ и, наконец, узнаю клубное кафе, где мы с Фредом однажды обедали. Наконец, я нахожу женскую уборную: розовая комната, напоминающая гигантскую надушенную подушечку для булавок.
Я подбираю волосы наверх и быстро промакиваю лицо бумажным полотенцем. С пятном я ничего поделать не могу, потому снимаю с пояса кушак и набрасываю его на плечи, как шарф, завязав узлом на груди. Не самый лучший вид, но хоть какое‑то подобие приличия.
Теперь, когда я привела себя в порядок, до меня доходит, что мне вовсе не обязательно идти отсюда к лифту: если повернуть налево, можно возвратиться в бальный зал коротким путем. По пути я слышу негромкие голоса и шум телевизора.
Полуоткрытая дверь ведет в предбанник кухни. Несколько официантов – узлы галстуков ослаблены, верхние пуговицы рубашек расстегнуты, фартуки сняты и, скомканные, валяются в углу – собрались вокруг маленького телевизора. Один из официантов закинул ноги на блестящую металлическую стойку.
– Сделай погромче, – говорит девушка из кухонной прислуги. Официант с ворчанием подается вперед, сбросив ноги со стойки, и тычет в кнопку «громкость». Когда он усаживается обратно, я замечаю картинку на экране: колеблющаяся масса зелени, пронизанная струйками темного дыма. Меня пробирает нервная дрожь, и я невольно застываю.
Дикие земли. Наверняка это они.
Диктор новостей говорит:
– Стремясь уничтожить последний очаг болезни, регуляторы и правительственные войска вступили в Дикие земли.
Смена кадра: солдаты в камуфляжной форме подпрыгивают на обочине автомагистрали, связывающей два штата, машут руками и улыбаются в камеру.
– В то время как Консорциум собрался, дабы обсудить будущее этих неизученных районов, президент выступил перед прессой с внеплановой речью, в которой поклялся отыскать всех оставшихся заразных и проследить, чтобы они были излечены или понесли наказание.
Смена кадра: президент Собел упирается руками в трибуну оратора – его печально знаменитая манера,  – словно едва сдерживается, чтобы не обрушить ее на публику за камерами.
– Для этого понадобятся время и войска. Потребуются бесстрашие и терпение. Но мы выиграем эту войну...
Смена кадра: сложенная из кусочков картина – зеленое и серое, растительность, и дым и крохотные, остренькие язычки пламени.
Новый кадр: растительность, речушка вьется между сосен и ив.
Еще один: деревья сожжены, красная почва обнажилась.
– Вы видите кадры аэрофотосъемки, сделанные по всей стране, в тех местах, где наши войска разворачивают охоту на последних носителей болезни...
И только сейчас до меня доходит, что Лина, скорее всего, мертва. Как только я не понимала этого раньше? Я смотрю на дым, поднимающийся над деревьями, и мне представляется, что с ним улетают в небо частички Лины ‑ ногти, волосы, ресницы, превращенные в пепел.
– Выключите! – распоряжаюсь я, сама не знаю почему.
Все четыре официанта тут же оборачиваются. Они проворно вскакивают со стульев, подтягивают галстуки и начинают заправлять рубашки в черные брюки.
– Чем мы можем быть полезны, мисс? – вежливо спрашивает один из них, постарше. Другой выключает телевизор. Неожиданно воцаряется тишина.
– Нет, я... – Я качаю головой. – Я просто ищу дорогу обратно в бальный зал.
Официант лишь моргает, сохраняя невозмутимое выражение лица. Он выходит в коридор и указывает в сторону лифтов. До них меньше десяти футов.
– Вам нужно всего лишь подняться на один этаж, выше. Бальный зал будет в конце коридора. – Он, должно быть, считает меня идиоткой, но тем не менее любезно улыбается. – Если желаете, я провожу вас наверх.
– Нет! – излишне энергично отзываюсь я. – Нет, я доберусь сама.
И я практически пускаюсь наутек, чувствуя на себе взгляд официанта. К моему облегчению, лифт приходит быстро, и, когда дверцы закрываются за мной, я перевожу дух. На мгновение прижимаюсь лбом к холодящей кожу стене лифта и делаю глубокий вдох.
Что со мной такое?
Когда двери лифта разъезжаются, на меня накатывает гул голосов и грохот аплодисментов. Я сворачиваю за угол и вступаю под ослепительный свет люстр бального зала в тот самый миг, когда тысячи голосов эхом повторяют: «За вашу будущую жену!»
Я вижу Фреда на сцене, он поднимает бокал с шампанским цвета жидкого золота. Я вижу, как тысяча настороженных и надменных лиц поворачиваются ко мне, словно множество чванливых лун. Я вижу еще шампанское, более прозрачное, еще больше кружащее голову.
Я поднимаю руку. Машу. Улыбаюсь.
Новый взрыв аплодисментов.
В машине по дороге домой с вечеринки Фред молчит. Он заявил, что хочет побыть со мной наедине, и отослал свою мать и моих родителей первыми, с другим водителем. Я предположила, что он хочет что‑то сказать мне, но нет. Фред сидит, скрестив руки и низко опустив голову. Со стороны может показаться, что он спит. Но я узнаю эту позу – он унаследовал ее от отца. Она означает, что Фред думает.
– Мне кажется, это был успех, – произношу я, когда тишина становится нестерпимой.
Фред отвечает невнятным мычанием и трет глаза.
– Устал? – спрашиваю я.
– Нет, ничего. – Фред поднимает голову. Потом вдруг подается вперед и стучит по стеклу, отделяющему нас от водителя. – Том, будьте любезны, остановите на минуту.
Том немедленно прижимается к обочине и заглушает двигатель. Уже темно, и я толком не вижу, где мы находимся. С другой стороны машины виднеется темная стена деревьев. Как только фары выключаются, темнота становится угольно‑черной. Единственный источник света – уличный фонарь футах в пятидесяти от нас.
– Что мы?.. – начинаю я, но Фред прерывает меня.
– Помнишь, как я объяснял тебе правила гольфа? – спрашивает он.
Настойчивость, звучащая в его голосе, и внезапность вопроса настолько поражают меня, что я лишь киваю в ответ.
– Я тебе говорил, – продолжает Фред, – насколько важна роль кадди, мальчишки, который подносит игрокам клюшки. Тот, кто всегда стоит у тебя за спиной. Невидимый союзник, тайное оружие. Без хорошего кадди даже лучшему игроку в гольф придется нелегко.
Хорошо.
В машине тесно и слишком жарко. От Фреда неприятно пахнет перегаром. Я пытаюсь открыть окно, но у меня, конечно же, ничего не получается. Двигатель выключен, и окна заблокированы.
Фред возбужденно проводит рукой по волосам.
– Я что хочу сказать: ты – мой кадди. Понимаешь? Я жду от тебя... мне нужно, чтобы ты стояла у меня за спиной всегда.
– Я стою, – отвечаю я, потом, кашлянув, повторяю: – Я стою.
– Ты уверена? – Фред подается вперед еще на дюйм и кладет руку мне на ногу. – Ты будешь поддерживать меня всегда, что бы ни случилось?
– Да. – Я ощущаю вспышку неуверенности – а за нею следом и страха. Я никогда прежде не видела, чтобы Фред был столь настойчив. Он с такой силой сжимает мое бедро, что я боюсь, как бы там не остались синяки. Ведь для этого и придуманы пары.
Фред смотрит на меня еще секунду, потом внезапно отпускает.
– Хорошо, произносит он. – Он небрежно стучит но стеклу между нами и водителем, и Том воспринимает это как сигнал ехать дальше. Фред откидывается на спинку сиденья, словно ничего и не произошло. – Я рад, что мы понимаем друг друга. Касси никогда меня не понимала. Она меня не слушала. В этом в значительной мере и заключалась проблема.
Машина трогается.
– Касси? ‑ Мое сердце с силой бьется об грудную клетку.
– Кассандра. Моя первая пара. – Фред натянуто улыбается.
– Я не понимаю, – признаюсь я.
Несколько мгновений Фред молчит. Потом вдруг говорит:
– Ты знаешь, в чем заключалась проблема моего отца?
Я вижу, что он не ждет ответа, но все равно качаю головой.
– Он верил в людей. Он верил, что, если только показать людям верный путь, путь к здоровью и порядку, способ быть свободными от несчастья, – они сделают правильный выбор. Они послушаются. Он был наивен.
Фред снова поворачивается ко мне. Его лицо тонет в темноте.
– Он не понимал. Люди упрямы и глупы. Они иррациональны. Они деструктивны. В том‑то и суть, верно? Именно поэтому потребовалось исцеление. Чтобы люди перестали разрушать собственные жизни. Чтобы стали неспособны к этому. Понимаешь?
– Да. – Я думаю о Лине и кадрах с Дикими землями в огне. Интересно, что бы сейчас делала Лина, если бы осталась? Сопела бы в какой‑нибудь пристойной кровати и встала бы завтра утром, когда солнце поднялось бы над заливом.
Фред отворачивается к окну, и в его голосе звучит сталь:
– Мы проявили слабость. Мы дали слишком много свободы и слишком много возможностей для мятежа. Это необходимо прекратить. Я не стану смотреть, как мой город, мою страну уничтожают изнутри. С этим будет покончено.
Хотя теперь между мною и Фредом с полметра, я боюсь его так же, как в тот момент, когда он схватил меня за бедро. Я никогда не видела его таким – жестким и чужим.
– Что ты собираешься делать? – спрашиваю я.
– Нам нужна система, – отвечает Фред. – Мы вознаградим тех, кто будет следовать правилам. По сути, это тог же самый принцип, что и при дрессировке собак.
Мне вспоминается та женщина на вечеринке. «Судя по ее виду, она способна нарожать целый выводок».
– И мы накажем тех, кто не подчинится. Не физически, конечно. У нас цивилизованная страна. Я намерен назначить Дугласа Финча новым министром энергии.
– Министром энергии? – переспрашиваю я. Я никогда не слышала этого термина.
Мы останавливаемся у светофора, одного из немногих, все еще работающих в центре. Фред взмахом руки указывает на него.
– Энергия не дается даром. Ее надо заслужить. Электричество тепло, свет – будет предоставлено тем, кто его заслужит.
Сперва я даже не могу сообразить, что тут можно сказать. Да, по ночам проводилось принудительное отключение электроэнергии, а в бедных районах – особенно теперь многие семьи предпочитали обходиться без посудомоечных и стиральных машин. Они слишком дороги в использовании.
Но право на электроэнергию всегда имели все.
– Но как? ‑ в конце концов, спрашиваю я.
Фред понимает мой вопрос буквально.
– На самом деле это несложно. Электросеть уже существует, и в наше время она компьютеризирована. Все сводится к сбору информации и нескольким нажатиям кнопок. Один щелчок мышкой, чтобы включить электроэнергию, один – чтобы выключить. Финч этим всем займется. Примерно раз в полгода можно проводить пересмотр данных. Мы хотим быть справедливыми в этом вопросе. Как я уже сказал, у нас цивилизованная страна.
– Но будут бунты, – говорю я.
Фред пожимает плечами.
– Я полагаю, поначалу можно ждать некоторого сопротивления. Потому так важно, чтобы ты была на моей стороне. Послушай, как только мы привлечем нужных людей – важных людей, – все остальные подчинятся. Им придется. ‑ Фред берет меня за руку и сжимает ее. – Они поймут, что от бунтов и сопротивления им же хуже. Нам нужна политика полной нетерпимости.
У меня голова идет кругом. Нет электричества – это значит: нет света, нет холодильников, нет электроплит. Нет обогревателей.
– А как же люди будут греться? – вырывается у меня.
Фред снисходительно смеется, словно я – щенок, только что выучивший новый трюк.
– Лето уже скоро, – говорит он. – Думаю, никто не замерзнет.
– Но что будет, когда начнутся холода? – не унимаюсь я. В Мэне зимы часто тянутся с сентября по май. В прошлом году у нас было восемьдесят дюймов снега. Я думаю про тощую Грейс с ее острыми локтями и лопатками, выпирающими, словно крылья. – Что людям делать тогда?
– Полагаю, они поймут, что свобода никого не может согреть, – произносит Фред, и я слышу в его голосе усмешку. Он снова стучит в стекло. – Как насчет музыки? Я сейчас не прочь послушать музыку. Что‑нибудь жизнерадостное – как ты думаешь, Хана?

Лина

Ночь наступает быстро, и смело приходит холод.
Мы заблудились.
Мы ищем старое шоссе, которое должно привести нас к Уотербери. Пайк уверен, что мы чересчур сильно отклонились к северу. Рэйвен думает, что мы слишком далеко ушли на юг.
Мы идем по большей части наугад, используя компас и несколько старых схематических рисунков, много раз переходивших из рук в руки среди торговцев и заразных, постоянно дополнявшихся, с разбросанными то там, то сям обозначениями ориентиров: рек, раздолбанных дорог, старых разбомбленных городов, оврагов и непроходимых мест.  Отравление, как и время, вещи всеобщие, не имеющие границ. Идет бесконечный процесс интерпретации схем, возвращение по собственным следам и внесении поправок.
Мы решаем остановиться, хотя Тэк и Рэйвен возражают. У меня болят плечи. Я снимаю рюкзак и сажусь, делаю большой глоток из бутылки, болтающейся у меня на поясе. Раскрасневшийся Джулиан торчит за спиной у Рэйвен, его темные волосы слиплись от пота, а куртка повязана вокруг пояса. Он заглядывает через плечо Рэйвен в карту, которую держит Тэк. Он заметно похудел.
На краю группы на рюкзаке, как и я, сидит Алекс. Корал последовала сто примеру и устроилась так, чтобы их колени соприкасались. За каких‑нибудь несколько дней они сделались практически неразлучны.
Вопреки желанию, я не могу отвести взгляд от Алекса. Я не понимаю, о чем они говорят с Корал. Они говорят в пути и говорят, когда разбивают лагерь. Говорят за едой, устроившись в сторонке. При этом Алекс почти не разговаривает со всеми остальными и не обменялся ни единым словом со мной после той встречи с медведем.
Должно быть, Корал о чем‑то его спросила, потому что я вижу, как Алекс кивает.
А потом на секунду они оба поднимают головы и смотрят на меня. Я поспешно отворачиваюсь. Они говорят обо мне. Так я и знала. Интересно, о чем же она его спросила?
«Ты знаешь эту девушку? Она смотрит на тебя».
«Как ты думаешь, Лина красивая?»
Я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони, делаю глубокий вдох и прогоняю эту мысль. Алекс и его мнение обо мне не имеют никакого значения.
Пайк как раз в это время говорит:
– Я ж тебе сказал, надо идти на восток, к старой церкви. Она обозначена на карте.
– Это не церковь, – возражает Рэйвен, выхватывая у него карту. Это дерево, которое мы уже прошли, – то, расколотое молнией. И это означает, что нам надо продолжать двигаться на север.
– А я тебе говорю, что это крест...
– Почему бы нам не выслать разведчиков? – вмешивается в их спор Джулиан.
Замолчав от неожиданности, оба спорщика поворачиваются к нему. У меня начинает ныть под ложечкой, и я беззвучно взываю к нему: «Не лезь в это дело! Не говори никаких глупостей!»
Но Джулиан спокойно продолжает:
– Группой мы движемся медленнее. Если мы пойдем в неправильном направлении, то зря потеряем время и силы. – На мгновение я вижу проступившего из глубины прежнего Джулиана, Джулиана конференций и плакатов, уверенного в себе молодого лидера АБД. – Я бы предложил, чтобы два человека пошли на север...
– Почему это на север? – гневно перебивает его Рэйвен.
Джулиан не притормаживает ни на секунду.
– Или на юг – без разницы. Пройдут вперед на полдня пути, поищут шоссе. Если его там не окажется, отправятся в другом направлении. По крайней мере, у нас появится более точное представление о местности. Мы поможем группе сориентироваться.
– Мы? – переспрашивает Рэйвен.
Джулиан смотрит на нее.
– Я хочу в этом участвовать, – произносит он.
– Это небезопасно! – взрываюсь я, вставая. – Здесь бродят стервятники – а может, и регуляторы тоже! Нам нужно держаться вместе или мы превратимся в легкую добычу!
– Она права, – говорит Рэйвен, поворачиваясь обратно к Джулиану. – Это небезопасно.
– Я уже имел дело со стервятниками, – возражает Джулиан.
– И чуть не умер! – парирую я.
Джулиан улыбается.
– Но ведь не умер же!
– Я пойду с ним. – Тэк сплевывает наземь комок табака и вытирает рот тыльной стороной ладони. Я сверлю его свирепым взглядом. Тэк не обращает на меня внимания. Он совершенно не скрывает своего мнения, заключающегося в том, что спасение Джулиана было ошибкой с моей стороны и что не следовало оставлять его с нами. – Стрелять из ружья умеешь?
– Нет! – отвечаю вместо Джулиана я. – Не умеет!
Теперь все смотрят на меня, но мне на это плевать.
Я не знаю, что Джулиан пытается этим доказать, но мне его затея не нравится.
– Я управлюсь с ружьем, – непринужденно лжет Джулиан.
Тэк кивает.
– Тогда ладно. – Он извлекает из кисета, который носит на шее, новую порцию табака и сует в рот. – Я немного разгружу рюкзак. Выходим через полчаса.
– Ладно! – Рэйвен поднимает руки, показывая, что сдается. – Эй, мы становимся лагерем здесь!
Все дружно сбрасывают рюкзаки и принимаются вытряхивать из них вещи, словно неведомое животное сбрасывает шкуру. Я хватаю Джулиана за руку и тащу подальше от группы.
– Что все это значит? – Я стараюсь не повышать голоса. Я вижу, что Алекс наблюдает за нами. Похоже, происходящее его забавляет. Жаль, что нечем в него швырнуть.
Джулиан засовывает руки в карманы.
– Ты о чем?
– Не строй из себя дурака! – возмущаюсь я. – Зачем ты вызвался идти в разведку? Это не шутка, Джулиан! Война в разгаре!
– Я и не думаю, что это шутка. – Его спокойствие просто‑таки бесит. – Я лучше, чем кто‑либо, знаю, на что способна та сторона, – ты не забыла?
Я прикусываю губу и отвожу взгляд. Он прав. Если кому‑то и известно что‑либо о тактике зомби, так это Джулиану Файнмену.
– Ты все еще не знаешь Диких земель, – все‑таки продолжаю стоять на своем я. – И Тэк тебя не защитит. Если на тебя нападут – если что‑то случится, и будет стоять вопрос: ты или все остальные, – он тебя бросит. Он не станет подвергать группу опасности.
– Лина, – Джулиан кладет руки мне на плечи и заставляет посмотреть на него, – ничего не случится, о'кей?
– Ты этого не знаешь! – Я понимаю, что реагирую чрезмерно бурно, но ничего не могу с собой поделать. У меня почему‑то такое ощущение, будто я плачу. Я думаю о внешнем спокойствии Джулиана, произносящего «Лина, я люблю тебя», о том, как его грудь размеренно поднимается и опускается рядом со мной, когда мы спим.
«Я люблю тебя, Джулиан». Но эти слова так и не звучат.
– Мне не доверяют, – говорит Джулиан. Я открываю рот, чтобы возразить, но он меня перебивает: – Не пытайся отрицать этого. Ты знаешь правду.
Я не спорю.
– Ну так и что? Ты захотел зарекомендовать себя?
Джулиан вздыхает и потирает бока.
– Я решил быть здесь, Лина. Быть рядом с тобой. Теперь я должен заслужить право находиться здесь. Дело не в том, что нужно зарекомендовать себя. Но, как ты сказала, идет война. Я не хочу отсиживаться в стороне. – Он наклоняется и целует меня в лоб. Он все еще колеблется долю мгновения, прежде чем поцеловать меня, как будто ему приходится каждый раз избавляться от прежнего страха, боязни прикосновений, боязни заразиться. – Почему ты так беспокоишься? Ничего не случится.
«Я боюсь, – хочу сказать я. – У меня дурные предчувствия. Я люблю тебя и не хочу, чтобы ты уходил». Но слова вновь оказываются, будто запертыми в ловушке, погребенными под грузом прежних страхов и прежних жизней, как окаменелости в слоях почвы.
– Мы вернемся через несколько часов, – заверяет меня Джулиан и на миг касается моего подбородка. – Вот увидишь.
Но они не возвращаются к обеду и не возвращаются к тому времени, когда мы тушим костер на ночь, засыпая его землей. Это стало необходимостью, и хотя мы можем замерзнуть, а Джулиану с Тэком будет без него трудно отыскать нас, Рэйвен настаивает на том чтобы костер погасили.
Я вызываюсь подежурить. Все равно я не усну ‑ слишком уж нервничаю. Рэйвен выдает мне еще одну куртку из нашего запаса одежды. По ночам все еще здорово холодно.
В нескольких футах от лагеря находится небольшое возвышение и на нем – старая бетонная стена; на ней все еще виднеются остатки граффити. Эта стена защищает меня от ветра. Я прижимаюсь спиной к камню. В руках у меня кружка с горячей водой: Рэйвен вскипятила ее для меня, чтобы можно было погреть пальцы. Перчатки я не то потеряла где‑то между нью‑йоркским хоумстидом и этим местом, не то их украли, и теперь мне приходится обходиться без них.
Встает луна и окутывает лагерь – спящие фигуры, купола палаток, самодельные укрытия – белым сиянием. В отдалении над деревьями возвышается уцелевшая водонапорная башня, напоминающая стальное насекомое на длинных и тонких ногах. Небо чистое, ни единого облачка, и тысячи звезд выплыли из темноты. Из леса доносится совиное уханье, глухое и мрачное. Даже с этого небольшого расстояния лагерь выглядит мирным, окутанным белой дымкой, окруженным руинами старых домов: крыши обрушены, детский игровой комплекс перевёрнут, пластиковая горка до сих пор торчит из грязи.
Через два часа я уже зеваю так, что челюсть болит, и кажется, будто меня, как чучело, набили мокрым песком. Я прислоняюсь затылком к стене, изо всех сил стараясь держать глаза открытыми. Звезды над головой начинают сливаться воедино... они превращаются в лучи света – в солнечные лучи, – из этого солнечного сияния выходит Хана с листьями в волосах и говорит: «Правда, классная шутка? Я никогда и не собиралась исцеляться, ты же знаешь...» Она неотрывно смотрит на меня, и, когда она делает шаг вперед, я замечаю, что она вот‑вот поставит ногу в ловушку. Я пытаюсь предупредить ее, но...
Треск. Я мгновенно просыпаюсь. Сердце выпрыгивает из груди. Я быстро и по возможности тихо припадаю к земле. Вокруг снова стоит тишина, но я знаю, что это была не игра воображения и не сон – хруст сломанной ветки.
Звук шагов.
«Хоть бы это был Джулиан! – думаю я. – Хоть бы это был Тэк!»
Я внимательно осматриваю лагерь и замечаю тень, движущуюся между палатками. Я медленно тянусь за ружьем. Распухшие от холода пальцы плохо меня слушаются. Ружье кажется еще тяжелее, чем раньше.
Неизвестный вступает в пятно лунного света, и я перевожу дыхание. Это всего лишь Корал. Ее кожа сияет белизной в лунном свете; на ней слишком большой для нее свитер. Я узнаю этот свитер – прежде он принадлежал Алексу. У меня скручивает все нутро. Я поднимаю ружье, направляю на Корал и думаю: «Бабах».
А потом, пристыженная, быстро его опускаю.
Те, среди кого я жила прежде, кое в чем были правы. Любовь – это своего рода одержимость. Отрава. И раз Алекс больше не любит меня, мне невыносима сама мысль о том, что он может любить другую.
Корал исчезает в лесу ‑ наверное, идет пописать. У меня начинает сводить ноги, так что я выпрямляюсь. Я слишком устала, чтобы и дальше стоять на страже. Пойду и разбужу Рэйвен ‑ она вызывалась сменить меня.
Треск. Снова шаги – на этот раз ближе и на восточной стороне лагеря. Корал ушла на север. Я мгновенно настораживаюсь вновь.
Потом я вижу его. Он, с ружьем на изготовку, медленно выбирается из зарослей чего‑то вечнозеленого. Я с ходу могу сказать, что это не стервятник. Слишком уж у него правильная осанка – и одежда хорошо сидит, и ружье как новое.
У меня замирает сердце. Регулятор! Наверняка. А это значит, что в Дикие земли действительно проникли враги. Несмотря на все доказательства, в глубине души я надеялась, что это неправда.
Мгновение длится тишина, а потом пугающе громко, как кровь, стучащая у меня в висках, – ночь словно взрывается пугающими криками и уханьем животных, рыщущих во тьме, чуждыми и дикими. Я поднимаю ружье. У меня вспотели ладони. В горле пересохло. Я смотрю, как регулятор приближается к лагерю. Я кладу палец на спусковой крючок. В душе у меня нарастает паника. Я не знаю, следует ли стрелять. Я никогда ни во что не стреляла с такого расстояния. Я никогда не стреляла в человека. Я даже не знаю, способна ли я на это.
«Черт, черт, черт! Эх, если бы здесь был Тэк!»
Черт.
Что станет делать Рэйвен?
Регулятор добирается до границы лагеря. Он опускает ружье, и я снимаю палец со спускового крючка. Может, это просто разведчик. Может, он должен вернуться с докладом. Тогда у нас будет время принять меры, скрыться или подготовиться. Может, мы справимся.
И тут из леса появляется возвращающаяся Корал.
На долю секунды она замирает, неподвижная и белая, словно бы пойманная вспышкой фотографа. И чужак долю секунды не шевелится.
Потом Корал ахает, и мужчина наводит ружье на нее, и мой палец – я не думаю и не планирую этого – снова находит спусковой крючок и нажимает на него. У регулятора подламывается нога, и он с криком оседает на землю.
Потом начинается хаос.
Отдача от ружья толкает меня назад, и я, пытаясь удержать равновесие, оступаюсь. Острый камень вгрызается в спину, и от ребер до плеча меня простреливает разрядом боли. Новые выстрелы ‑ один, два, а потом крик. Я опрометью кидаюсь к лагерю. И минуты не проходит, как он превращается в мешанину людей и голосов.
Регулятор лежит ничком, раскинув руки и ноги. Вокруг него расплывается темная лужа, словно тень. Над ним возвышается Дэни со своим пистолетом. Должно быть, это она прикончила лазутчика.
Корал стоит, обхватив себя руками. Вид у нее потрясенный и немного виноватый, как будто это она каким‑то образом позвала регулятора. Она не пострадала – уже легче. Хорошо, что мои инстинкты спасли ее. Я вспомнила, как сама целилась в Корал и мне снова становится стыдно. Не таким человеком я хотела быть. Во мне угнездилась ненависть, пустота, в которой так легко многое потерять, Да, о ненависти зомби меня тоже предупреждали.
Пайк, Хантер и Дэни говорят одновременно. Остальные члены группы сошлись в полукруг вокруг этой троицы бедные и испуганные, с пустыми, словно у призраков глазами.
Лишь Алекс не стоит. Он, присев, быстро и методично упаковывает рюкзак.
– Ну, хорошо. – Негромко, но с настойчивостью, привлекающей наше внимание, произносит Рэйвен. – Давайте рассмотрим факты. У нас на руках мертвый регулятор.
Кто‑то скулит.
– Что мы делаем?! – перебивает Рэйвен белый от ужаса Гордо, – Нам надо уходить!
– Куда уходить?! – одергивает его Рэйвен. – Мы не знаем где они, не знаем, с какой стороны они движутся! Мы можем попасть прямиком в ловушку!
–Тс с, – шипит Дэни. На мгновение становится совершенно тихо, если не считать шелеста листьев в деревьях и совиного уханья. Но после до нас доносится отдаленное эхо голосов.
– Мы должны остаться здесь и сражаться, – заявляет Пайк. – Это наша земля!
– Мы будем драться, лишь когда не останется другого выхода. – Повернувшись к нему, возражает Рэйвен. Мы не знаем, сколько там регуляторов и какое у них оружие. Они сытые, и они сильнее нас.

– Мне уже тошно удирать! – взрывается Пайк.
– Мы не удираем. – Спокойно отвечает Рэйвен. Она поворачивается к остальным. Нам нужно разделиться. Рассыпаться вокруг лагеря. Спрятаться. Кто‑то пусть пойдет в сторону старого русла. Я займу пост на холме. Камни, кусты, все, что сойдет для укрытия, используйте. Да хоть на дерево залезьте, черт подери! Только чтобы вас не было видно. –Она обводит всех взглядом. Пайк упорно отказывается смотать ей в глаза.
– Берите с собой ружья, ножи – все, что у вас есть. Но помните: мы будем драться лишь в том случае, если другого выхода не останется. Ничего не предпринимайте без моего сигнала, ясно? Никто не шевелится, не дышит, не кашляет, не чихает и не пукает. Все поняли?
Пайк сплевывает. Все молчат.
– Ладно, – говорит Рэйвен. – Пошли.
Группа быстро, без единого слова, рассыпается в стороны. Люди проскакивают мимо меня и превращаются в тени. Тени растворяются во тьме. Я прохожу мимо Рэйвен: она присела рядом с мертвым регулятором и обыскивает его на предмет оружия, денег или вообще чего‑нибудь полезного.
– Рэйвен. – Ее имя застревает у меня в горле. – Как ты думаешь?..
– С ними все будет в порядке, – произносит Рэйвен, не поднимая головы. Она знает, что я говорю про Джулиана и Тэка. – А теперь вали отсюда.
Я трусцой пробегаю через лагерь и нахожу свой рюкзак рядом с несколькими другими у костровой ямы. Я накидываю лямку рюкзака на правое плечо, рядом с ружьем, лямка больно врезается в кожу. Я хватаю еще два рюкзака и закидываю на левое плечо.
Мимо меня трусцой пробегает Рэйвен.
– Лина, пора!
Она тоже растворяется во тьме.
Я встаю, потом замечаю, что кто‑то вчера вечером бросил медикаменты. Если что‑нибудь случится, если нам придется бежать, и мы не сможем сюда вернуться – они нам понадобятся.
Я снимаю один из рюкзаков и опускаюсь на колени.
Регуляторы приближаются. Я уже различаю отдельные голоса и отдельные слова. Внезапно я осознаю, что лагерь совершенно пуст. Осталась лишь я одна.
Я расстегиваю рюкзак. У меня дрожат руки. Я выкидываю из рюкзака свитер и начинаю пихать на его место бинты и бацитрацин.
На мое плечо ложится чья‑то рука.
– Какого черта ты тут делаешь?! – Это Алекс. Он хватает меня за руку и вздергивает на ноги. Я едва успеваю застегнуть рюкзак. – А ну пошла!
Я пытаюсь вырвать руку, но Алекс держит крепко. Он практически волочет меня в заросли, прочь от лагеря. Мне вспоминается первый рейд в Портленде, когда Алекс вел меня через какой‑то темный лабиринт комнат, когда мы вместе скорчились на воняющем мочой полу сарая, и он осторожно укутывал мою раненую ногу, и его руки, касающиеся моей кожи, были мягкими, сильными и удивительными.
В ту ночь он поцеловал меня. Я гоню воспоминание прочь.
Мы спускаемся по крутому склону, оскальзываясь на ненадежном суглинке и влажных листьях, к выступающему козырьку и образовавшейся под ним пещере, впадине в холме. Алекс заставляет меня присесть и практически вталкивает в тесное, темное пространство.
– Осторожно!
Пайк тоже здесь. Блестящие зубы, уплотнившаяся тьма. Он немного пододвигается, чтобы дать нам место. Алекс устраивается рядом со мной, прижав колени к груди.
Палатки в каких‑нибудь пятидесяти футах от нас выше по склону. Я безмолвно молюсь, чтобы регуляторы подумали, что мы убежали, и не тратили времени на поиски.
Ожидание мучительно. Голоса в лесу стихают. Должно быть, теперь регуляторы движутся медленно, выслеживая нас. Возможно, они вообще уже в лагере, пробираются между палатками – смертоносные безмолвные тени.
Пещерка слишком тесная, а темнота невыносима. Мне внезапно начинает казаться, что нас запихнули в гроб.
Алекс меняет позу и задевает тыльной стороной руки мою руку. У меня пересыхает в горле. Его дыхание чаще обычного. Я застываю, и оцепенение проходит, лишь когда Алекс убирает руку. Это наверняка случайность.
И снова мучительная тишина. Пайк бормочет:
– Дурь какая!
Алекс шикает на него.
– Сидеть здесь, как крысы в норе...
– Пайк, клянусь...
– Замолчите оба! – яростно шепчу я. Мы снова умолкаем. Через несколько секунд раздается чей‑то крик. Алекс напрягается. Пайк снимает ружье с плеча, ткнув меня локтем в бок. Я прикусываю губу, чтобы не закричать.
– Они смотались.
Голос доносится сверху, из лагеря. Значит, они пришли. Наверное, обнаружив, что лагерь пуст, регуляторы решили, что можно больше не таиться. Интересно, что они планировали? Окружить нас и выкосить спящих?
– Сколько их там?
– А, черт! Ты был прав насчет тех выстрелов.
– Мертв?
– Да.
Раздается негромкий шорох, как будто кто‑то пинает палатку.
– Смотри, как они тут живут. Сбившись в кучу. Валяясь в грязи. Животные.
– Осторожно. Тут все заражено.
Пока что я насчитала шесть голосов.
– Ну, тут и воняет. Я прямо чую их запах. Дерьмо.
– Дыши ртом.
– Ублюдки! – бормочет Пайк.
Я машинально шикаю на него, хотя и меня тоже охватывает гнев, наряду со страхом. Я ненавижу этих регуляторов. Я ненавижу их всех до единого за то, что они воображают, будто они лучше нас.
– Как ты думаешь, в какую сторону они подались?
– В какую бы ни подались, они не могли уйти далеко.
Семь разных голосов. Возможно, восемь. Трудно сказать. А нас тут около двух дюжин. Впрочем, как сказала Рэйвен, мы не знаем, какое у них оружие и не ждет ли их поблизости подкрепление.
– Ладно, давайте с этим завязывать. Крис?
– Понял.
У меня начинает сводить бедра судорогой. Я подаюсь назад, чтобы немного разгрузить ноги, прижавшись к Алексу.
Он не отодвигается. Снова его рука касается моей, и я не уверена, то ли это случайность, то ли попытка подбодрить меня. На мгновение – невзирая на все прочее – меня словно электрическим разрядом пробивает, и Пайк, регуляторы и холод исчезают. Остается лишь плечо Алекса, соприкасающееся с моим плечом, и его грудь, поднимающаяся и опускающаяся рядом с моей, и тепло его загрубевших пальцев.
В воздухе пахнет бензином.
В воздухе пахнет огнем.
До меня вдруг доходит. Бензин. Огонь. Пожар. Они жгут наши вещи! Воздух начинает потрескивать. Этот шум заглушает голоса регуляторов. Вниз по склону текут ленты дыма, плывут мимо нас, извиваясь, словно воздушные змеи.
– Ублюдки! – сдавленно произносит Пайк. Он рвется к выходу из пещерки, а я пытаюсь втянуть его обратно.
– Не надо! Рэйвен сказала ждать ее сигнала.
– Рэйвен не командир. – Пайк вырывается и ложится на землю, держа ружье, как снайпер.
– Пайк, не надо!
То ли он меня не слышит, то ли игнорирует. Он начинает ползти вверх по склону.
– Алекс!
Паника захлестывает меня, словно прилив. Дым и гнев, рев разгорающегося пламени – все это просто не дает думать.
– Черт! – Алекс проползает мимо меня и пытается добраться до Пайка. К этому моменту нам видны уже только его ботинки. – Пайк, не дури!
Бах. Бах.
Два выстрела. Звук, кажется, отдается эхом в пещерке и усиливается. Я зажимаю уши.
Потом: бах, бах, бах, бах. Выстрелы отовсюду и крики. Сверху дождем сыплется земля. У меня звенит в ушах, а голова, словно дымом набита.
Сосредоточься!
Алекс уже выбрался из пещерки, и я двигаюсь следом за ним, пытаясь стащить ружье с плеча. В последнюю секунду я стряхиваю с себя рюкзаки. Они лишь будут задерживать меня.
Разрывы со всех сторон, рев сделался адским.
Лес полон дыма и огня. Оранжевые и красные языки пламени пляшут на фоне черных деревьев – окостенелых, чопорных, словно застывшие в ужасе свидетели. Пайк, припав на колено, наполовину спрятавшись за деревом, стреляет. На его лице пляшут оранжевые отблески пламени, а рот распахнут в крике. Я вижу пробирающуюся через дым Рэйвен. Воздух трещит от выстрелов. Их так много, что мне вспоминается, как мы сидели с Ханой в Истерн‑Пром в День независимости и смотрели на фейерверк, на ослепительные цвета под стремительное стаккато. Запах дыма.
– Лина!
Мне некогда смотреть, кто это зовет меня. Мимо свистит пуля и врезается в дерево рядом со мной, выбивая фонтанчик коры. Ко мне возвращается способность двигаться, и я стремительно кидаюсь вперед и занимаю положение лежа, у толстого сахарного клена. В нескольких футах впереди устроился Алекс, тоже за деревом. Каждые несколько секунд он высовывается из‑за ствола, стреляет и ныряет обратно в укрытие.
У меня слезятся глаза. Я осторожно вытягиваю шею, пытаясь разглядеть из‑за дерева фигуры, борющиеся в темноте, освещенные сзади огнем. Издали они напоминают танцоров: пары мечутся вправо‑влево, борются, уклоняются и кружат друг вокруг друга.
Я не понимаю, кто там кто. Я моргаю, кашляю, прикрываю глаза ладонью. Пайк исчез.
Потом я краем глаза вижу лицо Дэни, открывающей огонь. Регулятор прыгает на нее сзади и берет ее шею в захват. Дэни багровеет, у нее глаза лезут из орбит. Я вскидываю ружье – и снова опускаю. Отсюда невозможно точно попасть в цель, особенно учитывая, что противники борются, постоянно сдвигаясь взад‑ вперед. Дэни извивается и наподдает задом, словно бык, пытающийся сбросить наездника.
Снова грохот выстрелов. Регулятор отдергивает руку от Дэни, хватается за локоть и кричит от боли. Он поворачивается к свету, и я вижу кровь, пузырящуюся у него меж пальцев. Понятия не имею, кто стрелял и в кого целился, в Дэни или в регулятора, но Дэни, освободившись, получает, то преимущество, что ей требовалось. Тяжело дыша, она хватается за нож на поясе. Видно, что Дэни устала, но она двигается с бессловесным упорством животного, уработавшегося до смерти.
Ее рука рвется к шее регулятора, взблескивает металл. Когда Дэни бьет его, регулятор дергается, и на лице его появляется удивление. Он шатается, падает на колени, а потом ничком падает наземь. Дэни присаживается рядом с ним, поддевает труп ботинком и вытаскивает свой нож у него из шеи.
Откуда‑то из‑за стены дыма раздается женский крик. Я беспомощно вожу ружьем из стороны в сторону, но повсюду сплошная неразбериха. Надо подойти ближе. Отсюда я никому не могу помочь.
Я вываливаюсь на открытое место, стараясь пригнуться пониже, и продвигаюсь вперед, к огню и мешанине тел, мимо Алекса, следящего за происходящим из‑за клена.
– Лина! – кричит он, когда я быстро проскальзываю мимо него. Я не отвечаю. Мне нужно сосредоточиться. Здесь жарко и нечем дышать. Огонь уже охватил ветви деревьев, образовав над нами смертоносный полог. Языки пламени обвивают стволы деревьев, делая их белыми как мел. Небо затянуто дымом. Это все, что осталось от нашего лагеря – от припасов, которые мы так старательно собирали, от одежды, за которой мы охотились, стирали ее в реке, носили, пока она не превращалась в лохмотья, от палаток, которые мы так мучительно латали, пока они не оказывались расшиты вдоль и поперек. Все поглощено этим жадным жаром.
В пятнадцати футах от меня человек‑скала бросает Корал наземь. Я кидаюсь к ней, но кто‑то хватает меня сзади. Падая, я с силой бью назад прикладом ружья. Противник выплевывает ругательство и отдергивается на несколько дюймов, и я получаю время и место, чтобы перекатиться на спину. Я использую ружье как бейсбольную биту – бью врагу в челюсть. Тошнотворный треск – и регулятор валится на бок.
Тэк был прав в одном: регуляторы не натасканы на подобный бой. Они почти всегда вели боевые действия с воздуха, из кабины бомбардировщика, издалека.
Я кое‑как поднимаюсь и мчусь к Корал – та все еще на земле. Не знаю, что случилось с оружием регулятора, но сейчас его ручищи сжимаются на шее девушки.
Я вскидываю приклад ружья. Наши взгляды встречаются – мой и Корал. Я опускаю приклад на голову регулятора, а он в этот самый момент стремительно разворачивается ко мне. Удар проходит по его плечу по касательной, и из‑за силы удара я теряю равновесие. Я оступаюсь, а регулятор хватает меня за ноги и валит наземь, ничком. Я прикусываю губу и ощущаю вкус крови. Я хочу перевернуться на спину, но внезапно на меня обрушивается тяжесть, вышибая воздух из легких. У меня выдирают из рук ружье.
Мне нечем дышать. Мое лицо впечатано в землю. Что‑то – колено, локоть? – упирается мне в шею. Перед глазами белые слепящие пятна.
Затем слышится звук сильного удара, и тяжесть уменьшается. Я изворачиваюсь, жадно хватаю воздух ртом и пинаю регулятора. Он по‑прежнему сидит на мне верхом, но теперь он уже сползает на бок. Глаза у него закрыты, а по лбу, от того места, куда пришелся удар, ползет струйка крови. Надо мной стоит Алекс сжимая в руках ружье.
Он наклоняется, подхватывает меня под руку и рывком ставит на ноги. Потом подбирает мое ружье и вручает мне. У него за спиной все сильнее разгорается пожар. Мечущиеся из стороны в сторону противники‑танцоры исчезли. Теперь я вижу лишь стену огня и несколько скорчившихся на земле тел. Меня мутит. Я не могу понять, кто погиб, есть ли среди убитых наши.
Рядом с нами Гордо поднимает Корал и забрасывает себе на плечо. Корал стонет, веки ее вздрагивают, но она так и не приходит в себя.
– Пошли! – кричит Алекс. Рев пламени ужасает. Эта какофония треска и хлопков – словно какое‑то чудовище что‑то заглатывает, втягивает в себя.
Алекс ведет нас прочь от огня, прикладом расчищая путь. Я осознаю, что мы движемся в сторону найденного вчера ручейка. Позади тяжело дышит Гордо. У меня до сих пор кружится голова, и меня шатает. Я неотрывно смотрю в спину Алексу и думаю лишь о том, что надо продолжать двигаться, переставлять ноги, убираться от огня как можно дальше.
– Э‑эй!
Когда мы подходим поближе к ручью, сквозь лес до нас доносится голос Рэйвен. Справа тьму прорезают лучи фонариков. Мы пробиваемся через переплетение сухого подлеска и выбираемся на каменистый пологий склон, сквозь камни решительно просачивается ручей. Ветви над головой расходятся, пропуская свет луны. Он серебрит поверхность ручья и заставляет светлую гальку берегов слегка сиять.
Мы приседаем, держась поближе друг к другу, футах в ста от ручья. Меня переполняет облегчение. Мы живы и целы. А Рэйвен придумает, как быть с Джулианом и Тэком. Она придумает, как найти их.
– Э‑ге‑гей! – снова доносится голос Рэйвен. Фонарик светит в нашу сторону.
– Мы тебя видим, – бурчит Гордо. Он идет впереди, хрипло дыша, и хлюпает через ручей.
Прежде чем перейти ручей, Алекс стремительно разворачивается и делает два шага ко мне. Его лицо так искажено гневом, что я пугаюсь.
– Что это такое, черт подери?! – негодующе бросает он. Я только и могу, что молча глядеть на него, и он продолжает: – Лина, ты могла умереть! Если бы не я, ты уже была бы мертва!
– Это ты так предлагаешь поблагодарить тебя? – Меня трясет, я устала, я плохо понимаю, что происходит. – Знаешь, можно просто научиться говорить «пожалуйста».
– Я не шучу! – Алекс вскидывает голову. – Тебе следовало оставаться на месте. Вовсе незачем было строить из себя героя и лезть в драку.
Я ощущаю вспышку гнева. Я подхватываю и раздуваю ее.
– Ну, уж извини! – парирую я. – Но если бы я не полезла в драку, твоя новая... твоя новая любимая девушка была бы сейчас мертва!
Мне так редко в жизни доводилось использовать это слово, что требуется доля секунды, чтобы вспомнить его.
– Она – не твоя забота, – ровным тоном произносит Алекс.
От его ответа, вместо того чтобы стать лучше, мне делается только хуже. Несмотря на все, что произошло этой ночью, этот дурацкий факт едва не заставляет меня разреветься: он не отрицает, что она – его любимая девушка!
Я кое‑как справляюсь с тошнотворным привкусом во рту.
– Ну, так и я теперь не твоя забота, верно? И не указывай мне, что делать! – Я снова ухватываюсь за ниточку гнева. Теперь я следую за ней, перебирая руками, волоча себя вперед. – Какое тебе вообще до меня дело? Ты меня ненавидишь!
Алекс вперивает в меня взгляд.
– Ты что, действительно не понимаешь? – Голос его холоден.
Я скрещиваю руки на груди, пытаясь одолеть боль, загнать ее поглубже под гнев.
– Чего это я не понимаю?
– Забудь. – Алекс проводит рукой по волосам. – Я ничего не говорил.
– Лина!
Я оборачиваюсь. За ручьем из леса выныривают Тэк и Джулиан, и Джулиан мчится ко мне, вброд через ручей, кажется, даже не замечая его. Он пролетает мимо Алекса, хватает меня и отрывает от земли. Я всхлипываю, уткнувшись ему в грудь.
– Ты жива! – шепчет Джулиан. Он обнимает меня так крепко, что мне трудно дышать. Но я не возражаю. Я не хочу, чтобы он уходил. Пусть он никогда не уходит.
– Я так беспокоилась за тебя! – говорю я. Мой гнев на Алекса исчезает, а потребность выплакаться рвется на волю с новой силой.
Я не уверена, что Джулиан понимает меня. Его рубашка заглушает мой голос. Но он снова крепко обнимает меня, прежде чем поставить на землю. Он убирает волосы с моего лица.
– Когда вы с Тэком не вернулись... я подумала, что что‑то случилось...
– Мы решили переночевать в лесу. – Вид у Джулиана виноватый, словно его отсутствие каким‑то образом послужило причиной нападения. – Фонарик Тэка сломался, и, когда солнце село, стало совершенно ни черта не видать. Мы испугались, что заблудимся. Мы были, наверное, всего в полумиле отсюда. – Джулиан качает головой. – Когда мы услышали выстрелы, то пришли, как только смогли. – Он прижимается лбом к моему лбу и добавляет чуть тише: – Я так испугался...
– Со мной все в порядке, – говорю я. Я так и продолжаю обнимать его за талию. Он такой надежный, такой сильный. – Это были регуляторы – семь или восемь, а может, и больше. Но мы их одолели.
Джулиан нашаривает мою руку и сплетает свои пальцы с моими.
– Надо мне было остаться с тобой! – говорит он дрогнувшим голосом.
Я подношу его руку к своим губам. Эта простая вещь – что я могу невозбранно вот так вот поцеловать его – вдруг кажется мне настоящим чудом. Они пытались вытеснить нас отсюда, загнать обратно в прошлое. Но мы по‑прежнему здесь.
И с каждым днем нас все больше.
– Пойдем, – говорю я. – Узнаем, как там остальные.
Алекс, должно быть, уже перешел ручей и присоединился к группе. У края воды Джулиан наклоняется и подхватывает меня под коленки, так что я оказываюсь у него на руках. Я обнимаю его за шею и кладу голову ему на грудь. Его сердце бьется ровно, успокаивающе. Джулиан переходит ручей вброд и ставит меня на землю.
– Очень мило с вашей стороны присоединиться к нам, – говорит Рэйвен Тэку, когда мы с Джулианом вступаем в круг. Но я слышу в ее голосе облегчение. Несмотря на то, что Рэйвен с Тэком часто ругаются, их невозможно представить поодиночке. Они словно два дерева, обвившиеся одно вокруг другого – одновременно и сдавливают друг дружку, и поддерживают.
– И что мы теперь будем делать? – спрашивает Ла. Она сейчас выглядит как смутный силуэт в темноте. У большинства, стоящих в кругу, лица похожи на темные овалы, лишь кое‑где пятнышки лунного света выхватывают из тьмы отдельные черты, части тела и снаряжения.
– Мы идем в Уотербери, как и планировали, – решительно заявляет Рэйвен.
– С чем? – интересуется Дэни. – У нас ничего нет. Ни еды. Ни теплых вещей. Ничего.
– Могло быть и хуже, – отзывается Рэйвен. – Мы ведь живы, верно? И до места уже наверняка осталось недалеко.
– Недалеко, – подает голос Тэк. – Мы с Джулианом нашли шоссе. До него полдня пути. Мы взяли слишком далеко к северу, как и говорил Пайк.
– Ну что ж, тогда, пожалуй, мы можем простить его за то, что нас чуть не убили.
Пайк впервые в жизни не находит что сказать.
Рэйвен театрально вздыхает.
– Ну ладно, признаю. Я ошибалась. Ты это хочешь услышать?
И снова ответа нет.
– Пайк! – нерешительно зовет Дэни в наступившей тишине.
Снова молчание. Я содрогаюсь. Джулиан обнимает меня, и я прижимаюсь к нему.
– Мы зажжем небольшой костер, – негромко произносит Рэйвен. – Если он заблудился, так ему легче будет нас найти.
Это ее дар нам. Она знает – как знаем все мы в глубине души, – что Пайк погиб.

Хана

Господи, прости меня, ибо я согрешила. Очисти меня от страстей, от болезненного стремления валяться и грязи с собаками, ибо только чистые наследуют царствие небесное.
Людям не положено изменяться. В этом вся красота создания пар: людей можно сводить вместе, их интересы пересекаются, их различия доводятся до минимума.
Вот что обещает нам исцеление.
Но это ложь.
Фред вовсе не Фред – по крайней мере не тот Фред, которым я его считала. А я не та Хана, какой мне полагается быть, – не та Хана, которой, как все мне говорили, я стану после исцеления.
Осознание этого приносит с собой почти физическое разочарование – но и облегчение.
Наутро после инаугурации Фреда я встаю и принимаю душ, чувствуя себя бодро и энергично. Я остро ощущаю яркость света, доносящийся снизу сигнал кофемашины и гулкое буханье одежды о стенки барабана стиральной машинки. Электроэнергия повсюду. Мы пульсируем в ее ритме.
Мистер Рот снова пришел смотреть новости. Если он будет вести себя хорошо, возможно, Министерство энергии вернет ему его электричество, и тогда мне не придется созерцать мистера Рота каждое утро. Надо будет поговорить с Фредом об этом.
Эта идея смешит меня.
– С утром, Хана, – говорит мистер Рот, не отрывая взгляда от телевизора.
– Доброе утро, мистер Рот, – весело отзываюсь я и прохожу в кладовую. Я пробегаю взглядом по набитым полкам, провожу рукой по коробкам с овсяными хлопьями и рисом, по одинаковым банкам с арахисовым маслом, по полудюжине банок с джемом.
Конечно же, нужно быть осторожной и красть понемногу.
Я отправляюсь прямиком на Вайнневуд‑роуд, туда, где я видела Грейс, играющую с куклой. Я снова схожу с велосипеда заблаговременно и проделываю большую часть пути пешком, старательно держась под прикрытием деревьев. Я прислушиваюсь: не раздадутся ли голоса? Последнее, чего мне хотелось бы, так это чтобы меня снова застала врасплох Уиллоу Маркс.
Лямки рюкзака больно впиваются в плечи, и кожа взмокла от пота. Рюкзак тяжелый. Я слышу, как в нем при каждом шаге булькает жидкость, и буквально молюсь, чтобы крышка старой стеклянной бутылки из‑ под молока – в гараже, удирая с украденным, я набрала в нее бензина – оказалась завинчена как следует.
В воздухе снова витает слабый запах дыма. Интересно, много ли тут обитаемых домов? Чьи еще семьи вынуждены ютиться здесь, еле‑еле сводя концы с концами? Не представляю, как они выживают зимой. Неудивительно, что Дженни, Уиллоу и Грейс такие бледные и изможденные – чудо, что они еще живы!
Я думаю о словах Фреда: «Полагаю, они поймут, что свобода никого не может согреть».
И потому неповиновение медленно убьет их. Если у меня получится отыскать дом Тиддлов, я оставлю им украденную еду и бутылку бензина. Немного, конечно, но хоть что‑то.
Стоит мне свернуть на Вайнневуд – всего в двух улицах от Брукс‑стрит, – и я снова вижу Грейс. На этот раз она сидит на корточках на тротуаре перед потрепанным серым домом и бросает камушки в траву, словно пытается запустить их прыгать по воде.
Я набираю побольше воздуху в грудь и выхожу из‑ под деревьев. Грейс немедленно напрягается.
– Пожалуйста, не убегай, – негромко прошу я, потому что девочка, судя по ее виду, готова кинуться наутек. Я нерешительно делаю шаг, но Грейс тут же вскакивает на ноги, и я останавливаюсь. Не сводя взгляда с девочки, я снимаю рюкзак. – Ты, может, меня не помнишь, – говорю я, – но мы с Линой дружили. – На имени Лины у меня перехватывает горло, и мне приходится откашляться. – Я не сделаю тебе ничего плохого, правда‑правда.
Я опускаю рюкзак на тротуар, он звякает, и девочка на миг переводит взгляд на него. Я считаю это обнадеживающим признаком и присаживаюсь, по‑прежнему не сводя глаз с Грейс. Хоть бы она не убежала! Я медленно расстегиваю рюкзак.
Теперь девочка смотрит то на рюкзак, то на меня и немного расслабляется.
– Я тут кое‑что тебе принесла, – говорю я, медленно запускаю руку в рюкзак и достаю украденное: пачку овсяных хлопьев, пакет манки, две коробки, с макаронами и с сыром, жестяные банки с супом, овощами и тунцом, пакет печенья. Я выкладываю все это рядочком на тротуар. Грейс порывисто делает шаг вперед, но тут же притормаживает.
Наконец, я достаю бутылку с бензином.
– Это тоже тебе, – говорю я. – Твоей семье.
Я замечаю какое‑то движение в окне верхнего этажа и ощущаю укол тревоги. Но это лишь грязное полотенце, исполняющее роль шторы, колышется под ветром.
Внезапно Грейс кидается вперед и выхватывает у меня бутылку.
– Осторожно! – предупреждаю я. – Это бензин. Он очень опасен. Я думаю, он вам может пригодиться для разжигания огня, – запинаясь, договариваю я.
Грейс ничего не говорит. Она пытается собрать всю принесенную мною еду. Когда я присаживаюсь и пытаюсь помочь ей, она хватает пакет с печеньем и прижимает к груди.
– Успокойся, – говорю я. – Я просто хочу помочь.
Грейс фыркает, но позволяет мне собрать банки с овощами и супом для нее. Нас разделяет всего несколько дюймов: расстояние так мало, что я чувствую голодное дыхание девочки. Изо рта у нее скверно пахнет. Под ногтями грязь, колени в пятнах от травы. Я никогда прежде не находилась так близко к Грейс и теперь невольно ловлю себя на том, что всматриваюсь в ее лицо, выискивая сходство с Линой. У Грейс более острый нос, как у Дженни, но у нее большие карие глаза и темные волосы, как у Лины.
Что‑то сжимается у меня внутри – странное ощущение, эхо из прошлого, чувство, которому пора бы уже уняться.
Никто не может этого знать, не может даже подозревать.
– Я могу дать тебе больше, – быстро говорю я Грейс, когда та встает с качающейся грудой пакетов и банок в руках, наряду с пластиковой бутылкой. – Я вернусь. Я не могу приносить сразу помногу. Она стоит и смотрит на меня глазами Лины. – Если тебя здесь не будет, я оставлю еду для тебя в каком‑нибудь безопасном месте. Где‑нибудь, где ее не... где она не пострадает. – Я в последний момент успеваю затормозить, чтобы не ляпнуть «где ее не украдут». – Ты знаешь какой‑нибудь хороший тайник?
Девочка внезапно разворачивается и бежит вдоль серого дома, через небольшой участок буйной, высокой травы. Я не уверена, действительно ли она хочет, чтобы я шла за ней, но иду следом. Краска на доме облезает. Из окна второго этажа свисает половинка ставней и негромко постукивает на ветру.
Грейс ждет меня за домом, у большой деревянной двери в земле – видимо, она ведет в погреб. Девочка осторожно сгружает продукты в траву, потом хватает ржавую металлическую ручку и поднимает дверь.
Открывается зияющий темный провал и деревянная лесенка, ведущая в маленькое помещение с утоптанным земляным полом. Здесь пусто, если не считать нескольких кривых деревянных полок, на которых лежит фонарик, две бутылки с водой и несколько батареек.
– Отличное место, – говорю я. На мгновение на лице Грейс появляется улыбка.
Я помогаю ей спустить продукты в погреб и сложить на полках. Бутылку с бензином я ставлю у стены. Впрочем, пакет с печеньем девочка так и продолжает прижимать к груди – ни в какую не хочет с ним расставаться. В комнате скверно пахнет, словно изо рта у Грейс, только к этому запаху примешивается еще аромат земли. Когда мы выбираемся обратно на солнце, я радуюсь. Это утро оставило после себя тяжелое чувство, которое никак не хочет уходить.
– Я вернусь, – обещаю я Грейс.
Я уже почти заворачиваю за угол, когда девочка вдруг нарушает молчание.
– Я тебя помню, – произносит – почти что шепчет – она. Я в изумлении оборачиваюсь. Но Грейс уже мчится к деревьям и исчезает прежде, чем я успеваю что‑либо сказать.

Лина

Зари сегодня две: сдвоенная дымчатая полоска на горизонте и у нас за спиной, за деревьями, где продолжает теплиться огонь. Облака и медленно текущий черный дым почти неотличимы друг от друга.
В темноте и суматохе мы не осознали, что не хватает двух членов группы – Пайка и Хенли. Дэни хотела вернуться и поискать их тела, но огонь этого не позволил. Мы не смогли даже сходить за консервными банками, которые не должны были сгореть, и скарбом, что мог уцелеть.
Вместо этого, как только небо посветлело, мы выступаем вперед.
Мы идем молча, напрямик, глядя под ноги. Нам нужно добраться до лагеря в Уотербери как можно скорее – никаких обходных путей, никаких привалов, никаких изучений руин старых городов, давно подчищенных от всего полезного. Над нами витает тревога.
Мы можем считать себя счастливчиками в одном: карта Рэйвен была у Джулиана с Тэком и не погибла вместе с остальным нашим имуществом.
Тэк и Джулиан идут во главе колонны, время от времени останавливаясь, чтобы посоветоваться насчет пометок, которые они же нанесли на карту. Несмотря на все произошедшее, я чувствую прилив гордости, когда вижу, как Тэк советуется с Джулианом, – и удовольствие другого рода, сродни возмездию, потому что я знаю, что Алекс тоже это видит.
Алекс, конечно же, идет позади вместе с Корал.
День теплый. Настолько теплый, что я снимаю куртку и закатываю рукава рубашки до локтей – а солнце щедро льет свет на землю. Просто не верится, что всего лишь несколько часов назад на нас напали – только вот в приглушенных разговорах не слышно голосов Пайка и Хенли.
Джулиан идет передо мной. Алекс – позади. И потому я рвусь вперед, хоть силы на исходе, во рту до сих пор привкус дыма, а легкие горят.
Уотербери – так говорила нам Ла – это начало нового государственного устройства. Огромный лагерь возник у городских стен, и многие законопослушные обитатели города бежали. Часть Уотербери эвакуировали; другие районы города оградили от заразных, обосновавшихся по ту сторону стен.
Ла слыхала, будто лагерь заразных сам почти как город: все энергично трудятся, помогают восстанавливать укрытия, добывают еду и носят воду. Пока что ему не грозили ответные удары, отчасти потому, что не осталось никого, кто мог бы такой удар нанести. Муниципальные учреждения были уничтожены, а мэра с его помощниками выгнали прочь.
Там мы построим себе хижины из веток и собранного кирпича и наконец, найдем для себя место.
В Уотербери все будет хорошо.
Деревья начинают становиться тоньше, и мы проходим мимо старых, расписанных граффити скамеек и наполовину обрушившихся подземных переходов, испещренных пятнами плесени. Вот какая‑то крыша, целая и невредимая, посреди травы, как будто остальную часть дома просто засосало под землю. Вот отрезки никуда не ведущей дороги, превратившейся в бессмыслицу. Это язык мира, существовавшего прежде, – мира хаоса и неразберихи, счастья и отчаяния, – до того как бомбежка превратила улицы в сетку координат, города – в тюрьмы, а сердца – в пыль.
Мы знаем, что приближаемся к цели.
Вечером, когда солнце начинает заходить, тревога накатывает снова. Никто из нас не хочет провести еще одну ночь без защиты, в Диких землях, даже если нам и удалось сбить регуляторов со следа.
Впереди раздается крик. Джулиан покинул Тэка и пристроился ко мне, хотя на ходу мы в основном молчим.
– Что там такое? – спрашиваю я его. Я так устала, что ничего не соображаю. И ничего не вижу из‑за идущих впереди. Группа рассыпается веером по месту, где, похоже, когда‑то была автостоянка. Большая часть дорожного покрытия отсутствует. Два фонаря, лишенные лампочек, торчат из земли. Рядом с одним из них остановились Тэк и Рэйвен.
Джулиан приподнимается на цыпочки.
– Кажется... кажется, мы пришли.
Он еще не успевает договорить, а я уже проталкиваюсь вперед – мне не терпится взглянуть.
На краю старой парковки земля внезапно обрывается и резко идет под уклон. Несколько извилистых тропинок ведут вниз по склону к пустоши.
Лагерь совсем не таков, каким он мне представлялся. Я воображала себе настоящие дома или по крайней мере основательные сооружения, примостившиеся среди деревьев. А здесь лишь огромное пространство, кишащее людьми, пестрая мешанина одеял, и хлама, и многих сотен людей, и все это почти что упирается в городскую стену, красноватую в угасающем свете. Небо, голубовато‑синее на горизонте, в остальных местах уже стало темным и непроницаемо плотным, словно металлическая крышка, привинченная над этой пустошью.
На мгновение мне вспоминаются те извращенные подземные жители, которых мы с Джулианом встретили, когда пытались сбежать от стервятников, и их грязный, продымленный подземный мир.
Я никогда не видела так много заразных. Я никогда не видела так много людей, точка.
Даже отсюда, где мы стоим, чувствуется их запах.
У меня такое ощущение, словно этот запах обрушился мне на грудь.
– Что это за место? – бормочет Джулиан. Я хочу как‑нибудь успокоить его – сказать, что все будет хорошо, – но я сама полна разочарования и подавлена.
– Что это? – Дэни озвучивает то, что все мы чувствуем. – Это и есть ожившая мечта? Тот самый новый порядок?
– По крайней мере здесь у нас есть друзья, – негромко произносит Хантер. Но даже он не может продолжать. Он запускает пятерню в волосы, так что они становятся торчком. Хантер бледен, весь день он кашлял, и дыхание его сделалось влажным и хриплым. – И у нас в любом случае нет выбора.
– Мы можем уйти в Канаду, как предлагал Гордо.
– Мы туда не доберемся без припасов, – возражает Хантер.
– Если бы мы сразу пошли на север, припасы были бы при нас! – взрывается Дэни.
– Но мы туда не пошли. Мы здесь. И не знаю, как вы, а я умираю от жажды. – Алекс проталкивается через наш строй. Он принимается спускаться к первой извилистой тропе, слегка оскальзываясь на крутом склоне, и струйки мелких камешков скользят вниз, к лагерю.
Добравшись до тропы, Алекс притормаживает и оборачивается.
– Ну? Вы идете? – Его взгляд скользит по группе. Когда он доходит до меня, меня словно разряд пронзает, и я поспешно опускаю глаза. На долю секунды он снова выглядит как мой Алекс.
Рэйвен и Тэк вместе идут вперед. Алекс прав в одном: сейчас у нас нет выбора. Мы не можем провести еще несколько дней в Диких землях – без силков, без припасов, без котелков, чтоб кипятить воду. Остальные члены группы тоже, должно быть, понимают это, потому что идут следом за Рэйвен и Тэком, один за другим боком сходя к тропе. Дэни бормочет что‑то себе под нос, но, в конце концов, тоже начинает спускаться.
Я касаюсь руки Джулиана.
– Пойдем.
Он отстраняется. Взгляд его устремлен на лежащую внизу обширную, затянутую дымом долину и на тусклую мешанину одеял и самодельных палаток. На мгновение мне кажется, что он откажется идти. Потом Джулиан резко дергается вперед, словно прорываясь через невидимую преграду, и начинает спускаться впереди меня по склону.
В последнюю секунду я замечаю, что Ла так и стоит на гребне. Она кажется крохотной, особенно на фоне растущих за ней вечнозеленых деревьев. Ее волосы уже почти достают до талии. Ла смотрит не на лагерь, а на стену за ним, на красноватый камень, отмечающий начало иного мира. Мира зомби.
– Ла, ты идешь? – спрашиваю я.
– Что? – Ла вздрагивает, словно я ее разбудила. Потом тут же произносит: – Иду.
Она бросает последний взгляд на стену, прежде чем пойти за нами. Лицо у нее обеспокоенное.
Город Уотербери выглядит безжизненным – во всяком случае, с этого расстояния. В темных, закованных в стекло башнях не видно света. Это лишь пустая оболочка города, мало чем отличающаяся от тех руин, мимо которых мы проходили в Диких землях. Только на этот раз руины расположены по другую сторону стен.
Интересно, что же напугало Ла?
Как только мы добираемся до низа, запах становится насыщенным, почти невыносимым: вонь тысяч немытых тел и нечищеных голодных ртов, моча, старые костры и табак. Джулиан кашляет и бормочет «О господи!» Я закрываю рот рукавом и пытаюсь дышать через него.
Окраины лагеря отмечены большими металлическими бочками и старыми, изъеденными ржавчиной мусорными баками. Люди толпятся вокруг костров, готовят еду или греют руки. Когда мы проходим мимо, они смотрят на нас с подозрением. Я мгновенно понимаю, что нас тут не считают желанными гостями.
Даже Рэйвен чувствует себя неуверенно. Непонятно, куда нам идти, с кем поговорить, существует ли в этом лагере хоть какое‑то подобие организации. Когда солнце, в конце концов, скрывается за горизонтом, толпа превращается в скопище теней; освещенные лица в пляшущем свете выглядят гротескными, искаженными. Укрытия возведены наспех из гофрированной жести и металлического лома. Некоторые соорудили подобия палаток из грязных простыней. Но есть и те, кто лежит, съежившись, на земле, и прижимается друг к дружке для тепла.
– Ну? – громко произносит Дэни. В ее голосе звучит вызов. – Что теперь?
Рэйвен собирается ответить, но внезапно в нее врезается чье‑то тело и чуть не сбивает ее с ног. Тэк подхватывает ее и рявкает:
– Эй!
Парень, влетевший в Рэйвен, – костлявый, с выступающей челюстью бульдога – даже не глядит на нее. Он уже пробирается к грязной красной палатке, у которой собралась небольшая толпа. Какой‑то мужчина – постарше, с голой грудью, но в длинном колышущимся пальто, стоит, сжав кулаки, с перекошенным от ярости лицом.
– Ты грязная свинья! ‑ выплевывает он. – Я тебя убью, Бульдог!
– Ты что, чокнулся? – У Бульдога оказывается на удивление пронзительный голос. – Какого черта ты...
– Ты украл мои чертовы консервы! Признавайся! Ты украл мои консервы! – В уголках рта мужчины постарше скапливается слюна. Глаза у него расширенные и безумные. Он поворачивается вокруг своей оси, взывая к толпе. Потом повышает голос: – У меня была полная банка тунца, неоткрытая. Лежала в моих вещах. Он украл ее!
– Да я к ней не прикасался! Ты вообще рехнулся! – Бульдог начинает разворачиваться. Мужчина в потрепанном пальто яростно взвывает. – Брехло!
Он прыгает. На мгновение кажется, будто он зависает в воздухе, пальто развевается за его плечами, как огромные кожистые крылья летучей мыши. Потом он приземляется парню на спину, придавливая того к земле. Толпа тут же вскипает, разражаясь криками, подается вперед, подбадривая обоих. Парень изворачивается, оседлывает противника, принимается его молотить. Мужчина постарше сбрасывает его и впечатывает лицом в грязь. Парень кричит, но слова невозможно разобрать. Потом он берет верх и скидывает противника, так что тот улетает в бок металлической бочки. Мужчина кричит. Огонь в ней явно развели уже давно. Металл наверняка горячий.
Кто‑то толкает меня сзади, и я чуть не падаю. Джулиан едва успевает подхватить меня под руку и удержать на месте. Толпа бурлит. Голоса и тела сливаются в единое целое – словно многорукое и многоголовое чудище возится в темной воде.
Это не свобода. Это не тот новый мир, который мы себе представляли. Этого не может быть. Это какой‑то кошмар.
Я проталкиваюсь через толпу следом за Джулианом – он так и не выпускает мою руку. Это похоже на движение против сильного течения, распадающегося на несколько потоков. Я боюсь, что мы потеряем своих, но потом я вижу Тэка, Рэйвен, Корал и Алекса: они стоят чуть в стороне и высматривают в толпе остальных. Дэни, Брэм, Хантер и Ла пробиваются к нам.
Мы сбиваемся в кучку и ждем остальных. Я ищу в толпе Гордо, его длинную, по грудь, бороду – но все размазано и расплывчато, лица сливаются воедино и снова распадаются за клубами жирного дыма. Корал начинает кашлять.
Остальные не появляются. Через некоторое время приходится признать, что мы друг друга потеряли. Рэйвен не очень искренне говорит, что они, несомненно, нас отыщут. Нам нужно найти безопасное место для стоянки и кого‑нибудь, кто согласился бы поделиться с нами едой и питьем.
Мы расспрашиваем четырех человек, прежде чем находим того, кто нам помогает. Девочка – похоже, ей не больше двенадцати‑тринадцати, а одежда у нее настолько грязна, что вся сделалась однообразной, тусклоо‑серой, – посылает нас поговорить с Пиппой и указывает в ту часть лагеря, что освещена поярче остальных. Когда мы отправляемся к указанному месту, я чувствую, что девочка глядит на нас. Я оборачиваюсь и смотрю на нее. Она накинула на голову одеяло, лицо смутно виднеется в тени, но глаза у нее огромные и сияющие. Я думаю о Грейс и ощущаю укол боли.
Похоже, лагерь действительно разделен на небольшие участки, и на каждый притязает отдельный человек или группа людей. Пока добираемся до цепочки небольших костров, отмечающих границы владений Пиппы, мы слышим шум десятков драк, вспыхивающих из‑за границ и межей, имущества и пожитков.
Внезапно Рэйвен вскрикивает:
– Твигги! – и мчится вперед.
Она влетает в объятия какой‑то женщины – впервые вижу, чтобы Рэйвен добровольно обнялась с кем‑ то, кроме Тэка, – и, когда она отстраняются, обе принимаются говорить и смеяться одновременно.
– Тэк, – произносит Рэйвен, – ты помнишь Твигги? Ты была с нами... что?.. уже три года назад?
– Четыре, – со смехом поправляет ее женщина.
Ей, пожалуй, лет тридцать, и прозвище у нее явно ироничное. Она сложена по‑мужски: крепко сбитая, широкоплечая, с узкими бедрами. Волосы подстрижены очень коротко. И смех у нее тоже мужской, низкий и звучный. Она сразу же нравится мне.
– Знаешь, у меня тут другое имя, – сообщает женщина и подмигивает. – Здесь меня зовут Пиппой.
Участок земли, который Пиппа объявила своим, превосходит размерами и организованностью все виденное в лагере. Здесь есть настоящее укрытие. Пиппа построила – или присвоила – большую деревянную хижину с крышей и стенами с трех сторон. Внутри хижины имеется несколько грубо сколоченных скамей, полдюжины фонарей, работающих на батарейках, стопки одеял и два холодильника: один оранжевый, кухонный, другой маленький. Оба скреплены цепью и заперты на висячий замок. Пиппа сообщает нам, что здесь хранятся продукты и медикаменты, которые ей удалось добыть. Плюс к этому она набрала в лагере несколько человек, которые постоянно поддерживают огонь, кипятят воду и останавливают прочих от поползновения что‑либо украсть.
– Вы не поверите, какое говно я тут повидала, – рассказывает Пиппа. – На прошлой неделе одного типа убили из‑за треклятой сигареты. – Она качает головой. – Неудивительно, что зомби не дают себе труда бомбить нас. Зачем? Зряшная трата  боеприпасов. Мы сами друг дружку поубиваем, если так будет продолжаться. – Пиппа жестом приглашает нас присаживаться наземь. – А можем и побыть здесь какое‑то время. Я получу кое‑какие продукты. Их немного. Я жду новую доставку. Нам помогает сопротивление. Но что‑то непременно стрясется.
– Патрули, – произносит Алекс. – Немного южнее этого места рыскали регуляторы. Мы напоролись на их группу.
Пиппу эта новость, похоже, не удивляет. Должно быть, ей уже известно, что в Дикие земли проникли враги.
– То‑то вы так хреново выглядите... – мягко произносит она. – Пошли. Кухня сейчас откроется. Выдохните немного.
Джулиан странно тих. Я чувствую, как напряжено его тело. Он оглядывается вокруг с таким видом, словно ждет, что кто‑то выпрыгнет на него из теней. Теперь, когда мы сидим по эту сторону костров, окруженные теплом и светом, остальная часть лагеря кажется смутной, расплывчатой: какая‑то корчащаяся, взбаламученная тьма, переполненная животными звуками.
Мне остается лишь гадать, что Джулиан должен думать об этом месте – и о нас. Именно от такой картины мира его всегда предостерегали: мир болезни есть мир хаоса и грязи, эгоизма и беспорядка.
Я злюсь на Джулиана, хоть это и несправедливо. Его присутствие, его тревога напоминают, насколько различаются наши народы, его и мой.
Тэк с Рэйвен заняли одну из лавок. Ла, Дэни, Хантер и Брэм умостились на другой. Мы с Джулианом сидим на земле. Алекс остался стоять. Корал уселась прямо у его ног, и я стараюсь не обращать внимания на то, что она откинулась назад, опершись о его голени, и что ее затылок касается его колена.
Пиппа снимает с шеи ключ и отпирает большой холодильник. В нем рядами выстроились банки консервов и пакеты с рисом. Нижние полки загружены бинтами, антибактериальными мазями и бутылочками с ибупрофеном. Попутно Пиппа продолжает рассказывать нам о лагере и о беспорядках в Уотербери, которые привели к его возникновению.
– Началось все на улицах, – объясняет она, насыпая рис в большой помятый котелок. – В основном с молодняка. С неисцеленных. Некоторых из них взбаламутили сочувствующие, ну и мы тоже внедрили туда несколько агентов сопротивления, чтобы раскочегарить народ.
Она двигается очень четко, не тратя впустую ни капли энергии. Какие‑то люди возникают из темноты, чтобы помочь ей. Вскоре Пиппа вешает разнообразные котелки на один из костров с краю. Дым – восхитительный, приправленный запахами еды, – плывет в нашу сторону.
И тут же в окружающей нас темноте что‑то изменяется. Вокруг собираются люди, возникает стена темных, голодных глаз. Двое из людей Пиппы стоят над котелками с ножами на изготовку.
Меня передергивает. Джулиан меня не обнимает.
Мы едим рис с фасолью из общего котелка, прямо руками. Пиппа непрестанно движется. Она расхаживает, вытянув шею, как будто постоянно ожидает столкновения с каким‑то барьером и намеревается пробить его лбом. Говорить она тоже не прекращает.
– Меня прислало сюда сопротивление, – сообщает Пиппа. Это Рэйвен спросила у нее, как она очутилась в Уотербери. – После беспорядков в городе мы решили, что это хороший шанс организовать протест, создать крупномасштабную оппозицию. В лагере сейчас две тысячи человек, плюс‑минус. Это солидная живая сила.
– Ну и как оно идет? – интересуется Рэйвен.
Пиппа приседает на корточки у костра и сплевывает.
– А как, по‑твоему, оно идет? Я здесь месяц, и за все это время я нашла, пожалуй, с сотню людей, которым не безразлично дело, которые готовы сражаться. Остальные слишком напуганы, слишком устали или сломлены. Или им просто плевать.
– Ну и что же ты собираешься делать? – спрашивает Рэйвен.
Пиппа разводит руками.
– А что я могу делать? Я не заставляла их ввязываться во все это, и я не могу указывать людям, что им делать. Здесь же не Зомбиленд, верно?
Я, должно быть, кривлюсь, потому что Пиппа бросает на меня пристальный взгляд.
– Что такое? – интересуется она.
Я смотрю на Рэйвен, ожидая подсказки, но ее лицо совершенно бесстрастно. Я перевожу взгляд обратно на Пиппу.
– Должен же быть какой‑то способ... – отваживаюсь начать я.
– Ты так думаешь? – В голосе Пиппы прорезаются жесткие нотки. – И какой же? Денег у меня нет – подкупить их я не могу. У нас недостаточно сил, чтобы угрожать им. Я не могу убедить их – они не слушают. Добро пожаловать в мир свободы. Мы даем людям право выбора. Они даже могут делать неправильный выбор. Красота, верно? – Пиппа внезапно встает и идет вокруг костра. Когда она снова начинает говорить, голос ее совершенно спокоен. – Я не знаю, что будет. Я жду указаний сверху. Возможно, лучше было бы уйти и оставить этот лагерь гнить. По крайней мере, мы на какое‑то время будем в безопасности.
– А как насчет страха перед нападением? – спрашивает Тэк. – Ты не думаешь, что город примет ответные меры?
Пиппа качает головой.
– Город почти целиком эвакуировали после беспорядков. – Она слегка усмехается. – Страх заразиться: делирия распространяется по улицам, превращая нас всех в животных. – Потом улыбка исчезает с ее лица. – Я вам кое‑что скажу. То, что я здесь видела... Возможно, они правы.
Пиппа берет стопку одеял и вручает их Рэйвен. – Вот. Устраивайтесь. Вам придется делиться. Одеяла даже труднее сохранить, чем котелки. Укладывайтесь, где найдете место. Только не отходите слишком далеко. Тут есть сколько‑то чокнутых. Я наблюдала все разновидности: плохо проведенные процедуры, просто психи, преступники – всякой твари по паре. Спокойной ночи, малыши.
Лишь когда Пиппа говорит о сне, я осознаю, насколько же я устала. Я не спала уже больше полутора суток, и до нынешнего момента меня держал на плаву страх перед тем, что с нами будет. Теперь мое тело, словно свинцом наливается. Джулиан помогает мне встать. Я шагаю за ним, словно сомнамбула, не глядя, едва осознавая, что вокруг. Мы идем прочь от трехстенной хижины.
Джулиан останавливается у костра, которому дали угаснуть. Мы у самого подножия холма, и здесь склон даже круче, чем тот, по которому мы спустились, и на нем тропинок нет.
Мне безразлично, что земля твердая, что подмораживает, что отовсюду слышатся крики и возгласы, безразлична живая и угрожающая тьма. Стоит Джулиану примоститься рядом и укутать нас обоих одеялом, как я уже не здесь. Я в старом хоумстиде, в комнате для больных, и там же сидит Грейс. Она разговаривает со мной, повторяет мое имя раз за разом. Но ее голос тонет в трепетании черных крыльев, а когда я поднимаю голову, то вижу, что крышу сорвало бомбами регуляторов, и вместо потолка над головой лишь темное ночное небо, и луну заслоняют тысячи и тысячи нетопырей.

Хана

Я просыпаюсь, когда на горизонте лишь начинает брезжить рассвет. Из‑за окна доносится совиное уханье, а комната полна движущихся темных теней.
Через пятнадцать дней я выйду замуж.
Я присоединяюсь к Фреду, разрезающему ленточку у новой стены на границе – бетонного, укрепленного стальными конструкциями сооружения пятнадцати футов высотой. Новая пограничная стена заменит электрифицированные ограды, всегда окружавшие Портленд.
Первая фаза строительства, завершенная за два дня до того, как Фред официально сделался мэром, протянулась от Старого порта мимо моста Тьюки и до Крипты. Вторая фаза завершится не раньше следующего года. Через два года после этого будет возведен завершающий участок стены, соединяющий первые два, и модернизация и укрепление границы закончатся, как раз к переизбранию Фреда.
На церемонии Фред выступает вперед с парой несоразмерно больших ножниц в руках, улыбаясь журналистам и фотографам, сгрудившимся у стены. Утро солнечное – день обещаний и возможностей. Фред театральным жестом протягивает ножницы к широкой красной ленте, натянутой на бетоне. В последнее мгновение он останавливается, поворачивается и жестом подзывает меня.
– Я хочу, чтобы моя будущая жена возвестила этот знаменательный день! – провозглашает Фред. Я под одобрительный рев выхожу вперед, краснея и делая вид, что для меня это неожиданность.
Конечно же, все это отрепетировано. Фред играет свою роль. А я очень старательно играю свою.
Ножницы, изготовленные специально для этого представления, тупые, и мне приходится потрудиться, чтобы раскромсать ими ленту. Через несколько секунд у меня начинают потеть ладони. Я чувствую нетерпение Фреда, прячущееся за улыбкой, тяжелеющие взгляды его свиты и членов комитета. Все они смотрят на меня с маленького отгороженного участка рядом с кучкой журналистов.
Щелк! Ну наконец‑то мне удается одолеть эту ленту! Лента, трепеща, падает на землю, и все ликуют на фоне высокой, гладкой бетонной стены. Колючая проволока наверху блестит под солнцем, словно металлические зубы.
Затем мы переходим в цокольный этаж местной церкви для небольшого приема. Приглашенные разбирают шоколадные пирожные с орехами и нарезанный сыр на бумажные салфетки и устраиваются на складных стульях, пристраивая на коленях пластиковые стаканчики с содовой.
Это все – неформальная обстановка, ощущение близости, цокольный этаж церкви с ее чистыми белыми стенами и слабым запахом скипидара – все было тщательно спланировано.
Фред принимает поздравления и отвечает на вопросы о политике и планируемых переменах. Моя мать сияет – я никогда не видела ее такой счастливой, – и когда она замечает мой взгляд, то подмигивает мне. Мне приходит в голову, что именно этого она желала для меня – для всех нас – всю мою жизнь.
Я перемещаюсь сквозь толпу, улыбаясь и поддерживая вежливую беседу, когда требуется. За смехом и болтовней меня преследует шипение, имя, что сопровождает меня повсюду.
«Красивее, чем Касси...»
«Не такая стройная, как Касси...»
«Касси, Касси, Касси...»
По дороге домой Фред пребывает в прекрасном настроении. Он ослабляет узел галстука и расстегивает воротник рубашки, закатывает рукава до локтя и открывает окна, так что ветер врывается в машину и сдувает волосы ему на лицо.
Фред уже становится больше похож на отца. Лицо у него красное – в церкви было жарко, – и на секунду я невольно представляю, как оно все будет, когда мы поженимся, и как скоро он пожелает обзавестись детьми. Я закрываю глаза, и представляю себе залив, и позволяю его волнам рассеять картинку: Фред, лежащий поверх меня.
– Они это проглотили! – возбужденно произносит Фред. – Я бросил пару намеков, то тут, то там, насчет Флинча и департамента энергии, и эта идея увлекла всех – уверяю тебя.
Внезапно я больше не могу держать этот вопрос в себе.
– Что случилось с Кассандрой?
Улыбка исчезает с лица Фреда.
– Ты меня вообще слушаешь?
– Слушаю. Они все проглотили. Увлеклись идеей. Но ты мне напомнил – я хотела спросить. Ты никогда не говорил, что с ней случилось.
Теперь от улыбки не осталось и следа. Фред отворачивается к окну. Послеполуденное солнце покрывает его лицо постоянно изменяющимися узорами из тени и света.
– А с чего ты решила, что что‑то случилось?
Я стараюсь говорить непринужденно:
– Ну просто... я хотела знать, почему вы развелись.
Фред быстро разворачивается ко мне, словно ожидая уловить отразившуюся у меня на лице ложь. Я сохраняю безучастное выражение. Фред немного расслабляется.
– Непримиримые противоречия. – Улыбка вновь возвращается на его губы. – Должно быть, во время ее экзамена допустили ошибку. Она совершенно мне не подходила.
Мы смотрим друг на друга, улыбаясь, как того требует долг, и каждый скрывает свои тайны.
– Знаешь, что мне особенно нравится в тебе? – говорит Фред, взяв меня за руку.
– Что?
Внезапно Фред рывком притягивает меня к себе. От неожиданности я вскрикиваю. Фред щиплет меня за внутреннюю сторону руки, у локтя, и руку пронзает острая боль. Слезы наворачиваются на глаза, и я втягиваю воздух, пытаясь совладать с ними.
– Что ты не задаешь слишком много вопросов, говорит Фред и грубо отталкивает меня. – Касси задавала слишком много вопросов.
Потом он откидывается на спинку сиденья, и остаток пути мы молчим.
Вторая половина дня всегда была моим любимым временем – моим и Лины. А теперь?
Я не знаю. Мои чувства, мои прежние предпочтения – они где‑то далеко. Они не изгладились полностью, как должны были, но, словно тени, постепенно истаивают, когда я пытаюсь сосредоточиться на них.
Я не задаю вопросов.
Я просто иду.
Дорога на велосипеде до Диринг Хайленд уже переносится легче. К счастью, я ни на кого не натыкаюсь. Я складываю продукты и бензин в погреб, который мне показала Грейс.
Потом я отправляюсь на Пребл‑стрит, где дядя Лины когда‑то держал бакалейную лавку. Как я и подозревала, магазинчик на углу теперь не работает, окна закрыты ставнями, а поверх установлены металлические решетки. За решетками видны граффити, небрежно набросанные на окне, ныне нечитаемые, потускневшие от дождя и солнца. Навес насыщенного синего цвета разорван и наполовину разобран. Длинная тонкая металлическая трубка, часть крепления, смахивающая на суставчатую паучью лапу, вылезла из ткани и раскачивается на ветру, словно маятник. На одной из решеток прикреплен небольшой плакатик, гласящий «Женская и мужская парикмахерская! Скоро открытие!»
Город, несомненно, заставил его закрыть эти двери, или покупатели перестали приходить, боясь, как бы их не обвинили в соучастии. Мать Лины, Уильям, дядя Лины, и теперь вот сама Лина...
Слишком много дурной крови. Слишком много болезни.
Неудивительно, что они спрятались в Диринг Хайлендс. Неудивительно, что Уиллоу тоже прячется там. Интересно, они это сделали по своей воле или их вынудили, запугали или даже подкупили, чтобы они покинули приличный район?
Не знаю, что заставило меня свернуть в узкий переулок, к небольшой синей двери, ведущей в кладовую. Мы с Линой часто сидели в ней вместе, когда она после школы наводила порядок на полках.
Солнце светит на покатые крыши окружающих зданий, минуя переулок, и в нем сумрачно и прохладно. Вокруг мусорника с жужжанием вьются мухи. Я слезаю с велосипеда и прислоняю его к бежевой бетонной стене. Звуки улицы – голоса перекрикивающихся людей, изредка доносящееся громыхание автобуса – уже кажутся отдаленными.
Я подхожу к синей двери, испачканной голубиным пометом. На мгновение время заворачивается в кольцо, и мне кажется, что сейчас Лина распахнет мне дверь, как она всегда это делала. Я усядусь на ящик с детской смесью или с консервированным зеленым горошком, и мы поделим на двоих пакетик чипсов и бутылку содовой, свистнутые с полок, и будем говорить о...
О чем?
О чем мы говорили тогда?
Наверное, про школу. Про остальных девчонок из нашего класса, про соревнования по легкой атлетике про концерты в парке, и про то, кто кого пригласил к себе на день рожденья, и про то, что мы хотели сделать вместе.
И никогда – о мальчиках. Лина этого не допустила бы. Она была чересчур осторожна для такого.
Пока однажды не перестала быть осторожной.
Тот день я помню отлично. Я все еще была в шоке от налета предыдущей ночью: кровь, насилие, крики. Тем утром меня стошнило после завтрака.
Я помню, какое было лицо у Лины, когда он постучал в дверь: глаза круглые, перепуганные, тело напряжено, – и как Алекс смотрел на нее, когда она, наконец, впустила его в кладовку. Я точно помню, во что он был одет, помню, в каком беспорядке находились его волосы, помню теннисные туфли с синеватыми шнурками. На правой туфле шнурок развязался. Алекс этого не заметил.
Он не замечал ничего, кроме Лины.
Я помню, как меня пронзила зависть.
Я берусь за ручку двери, набираю побольше воздуха и тяну. Конечно же, дверь заперта. Не знаю, чего я ждала и почему так разочарована. Ясно же, что дверь и должна была быть запертой. За дверью пыль оседает на полках.
Это прошлое: оно рассыпается и собирается. Если не будешь осторожен, оно похоронит тебя. Это половина причины для исцеления: исцеление делает прошлое и всю его боль отдаленными, словно едва заметный след на искрящемся стекле.
Но исцеление на всех действует по‑разному. И ни у кого оно не срабатывает безукоризненно.
Я решила помочь семье Лины. У них отняли и магазин, и квартиру, и отчасти я в этом виновата. Это я в первый раз подбила Лину пойти на нелегальную вечеринку. Это я все время подстрекала ее, расспрашивала про Дикие земли, рассуждала о том, чтобы уйти из Портленда.
И это я помогла Лине бежать. Я передала Алексу записку о том, что ее поймали и что дата ее процедуры перенесена. Если бы не я, Лину исцелили бы. Она сейчас сидела бы на занятиях в Портлендском университете или бродила по улочкам Старого порта со своей парой. «Зайди и сэкономь» до сих пор был бы открыт, а дом на Камберленд‑стрит не лишился бы жильцов.
Но вина даже глубже этого. Это тоже пыль: она лежит слоями.
Потому что, если бы не я, Лину с Алексом вообще не поймали бы.
Это я донесла на них.
Я позавидовала.
«Господи, прости меня, ибо я согрешила».

Лина

Меня будит движение и шум. Джулиана рядом нет.
Солнце стоит высоко, на небе ни облачка, ясный день. Я сбрасываю одеяло и сажусь, моргая. Во рту у меня пересохло, как в пустыне.
Неподалеку стоит на коленях Рэйвен, по одной скармливает веточки костру. Она поднимает взгляд на меня.
– Добро пожаловать в мир живых. Как спалось?
– Который час? – спрашиваю я.
– Да уже за полдень. – Рэйвен выпрямляется. – Мы собираемся к реке.
– Я с вами.
Вода! Вот что мне нужно! Я хочу вымыться и напиться. У меня такое ощущение, будто все тело покрыто грязью.
– Ну, так пошли, – говорит Рэйвен.
Пиппа сидит на краю своего лагеря и разговаривает с какой‑то женщиной.
– Из сопротивления, – объясняет Рэйвен, перехватив мой взгляд, и у меня екает сердце. Моя мать в сопротивлении. Возможно, эта незнакомая женщина знает ее. – Она опоздала на неделю. Шла из Нью‑Хэйвена с припасами, но напоролась на патрули.
Я сглатываю. Я боюсь спрашивать незнакомку о новостях. Я боюсь однажды разочароваться снова.
– Как ты думаешь, Пиппа собирается уходить из Уотербери? – спрашиваю я.
Рэйвен пожимает плечами:
– Посмотрим.
– Куда мы пойдем? – уточняю я.
Рэйвен мимолетно улыбается мне и касается моего локтя.
– Эй, не беспокойся ты так, а? Это моя работа.
Меня переполняет приязнь к Рэйвен. Наши отношения изменились после того, как я обнаружила, что они с Тэком использовали меня – и Джулиана – для целей движения. Но без Рэйвен я погибла бы. Все мы без нее погибли бы.
Тэк, Хантер, Брэм и Джулиан стоят кучкой, с самодельными ведрами и другими емкостями в руках. Они явно ждут Рэйвен. Где Корал и Алекс, я не знаю. Ла тоже не видать.
– Привет, спящая красавица, – произносит Хантер. Он явно выспался. Он выглядит в сто раз лучше, чем вчера, и больше не кашляет.
– Ну что, выступаем, – командует Рэйвен.
Мы покидаем относительную безопасность лагеря Пиппы и проталкиваемся через людскую толкотню, сквозь лабиринт сбившихся в кучки укрытий и самодельных палаток. Я стараюсь не дышать глубоко. Здесь воняет немытыми телами и, того хуже, сортиром. Полно мух и мошки. Я жду не дождусь, когда же доберусь до воды и смою с себя все эти запахи и грязь. В отдалении я замечаю темную ленту реки, вьющуюся вдоль южного края лагеря. Уже немного осталось.
Мешанина палаток и укрытий внезапно обрывается. Местность пересекают полосы старого дорожного покрытия, нынче растрескавшегося и сохранившегося лишь частично. Большие пятна бетона указывают на фундаменты старых домов.
Когда мы добираемся до реки, то видим на ее берегах толпу. Люди кричат, толкаются и прокладывают себе путь к воде.
– Ну а теперь‑то в чем проблема? – бормочет Тэк.
Джулиан вскидывает ведра на плечи и хмурится, но молчит.
– Да нет никакой проблемы, – говорит Рэйвен. – Просто каждому неймется вымыться.
Но голос ее звучит натянуто.
Мы прокладываем себе путь через мешанину тел. Запах просто с ног сшибает. Я задыхаюсь, но здесь слишком тесно, даже руку ко рту не поднесешь. Уже не в первый раз я радуюсь тому, что во мне всего пять футов два дюйма. По крайней мере, это позволяет мне протискиваться в малейшие щели между людьми, и я пробиваюсь к краю толпы первой, вырываюсь на крутой, каменистый берег реки, а толпа продолжает колыхаться у меня за спиной, стремясь к реке.
Что‑то не так. Вода стоит чрезвычайно низко – река превратилась в ручеек с фут шириной и, пожалуй, такой же глубины, и вода эта взбаламучена до состояния жидкой грязи. И от города досюда по берегам реки люди, стремящиеся наполнить свои емкости.
Издалека эти человеческие фигурки кажутся насекомыми.
– Что за черт? – Рэйвен наконец‑то проталкивается к берегу и останавливается рядом со мной, ошеломленная.
– Вода уходит, – говорю я. При виде этого медлительного потока грязи я начинаю паниковать. Внезапно меня охватывает такая жажда, какой я в жизни не испытывала.
– Этого не может быть, – говорит Рэйвен. – Пиппа сказала, что с рекой было все в порядке еще вчера.
– Лучше взять то, что можем, – отвечает Тэк. Они с Хантером и Брэмом наконец пробиваются к нам через толпу. Секунду спустя появляется и Джулиан. Лицо у него красное и вспотевшее. Ко лбу прилипли волосы. На мгновение мне становится мучительно жаль его. Не надо было мне звать его за собой. Не надо было предлагать ему сменить сторону.
Все больше и больше людей стекаются к реке и дерутся за остатки воды. Выбора нет: придется и нам вступить в эту драку. Я двигаюсь к воде, но кто‑то отбрасывает меня в сторону, и я падаю навзничь и сильно ушибаюсь о камни. Спину пронзает боль, и мне удается встать лишь с третьей попытки. Слишком много людей проходят мимо и толкают меня. Через некоторое время Джулиан пробивается обратно и помогает мне подняться на ноги.
В конце концов, нам удается добыть лишь малую долю той воды, что мы хотели принести, да и то часть мы теряем на обратном пути к лагерю Пиппы, когда какой‑то тип наталкивается на Хантера и вода выплескивается из ведра. В ней полно ила, и ее станет еще меньше, когда мы ее прокипятим, чтобы избавиться от грязи. Я бы расплакалась, но нельзя терять жидкость.
Пиппа с той женщиной из сопротивления стоят в центре небольшого круга людей. Алекс с Корал вернулись. Я невольно пытаюсь угадать, где они были вместе. Глупо – поводов для беспокойства и без того хватает, но мои мысли раз за разом возвращаются к этой теме.
«Амор делирии невроза. Она воздействует на ваш разум, и вы теряете ясность мышления и способность принимать рациональные решения, касающиеся вашего благополучия. Симптом номер двенадцать».
– Река... – начинает было Рэйвен, когда мы подходим поближе, но Пиппа перебивает ее.
– Мы слышали, – говорит она. Лицо у нее мрачное. При дневном свете видно, что Пиппа старше, чем мне сперва показалось. Я полагала, что ей немного за тридцать, но у нее глубокие морщины и седина на висках. Или, быть может, это всего лишь следы пребывания здесь, в Диких землях, и участия в этой войне. – Река не течет.
– То есть как? – переспрашивает Хантер. – Река не может просто взять и перестать течь посреди ночи.
– Может, если ее запрудить, – произносит Алекс.
На мгновение воцаряется тишина.
– В каком смысле – запрудить? – первым подает голос Джулиан. Он тоже старается не поддаваться панике. Я слышу это по его голосу.
Алекс смотрит на него.
– Запрудить, – повторяет он. – Остановить. Перекрыть. Перегородить при помощи...
– Но кто ее перекрыл? – перебивает его Джулиан. Он упорно не смотрит на Алекса, но, все же, отвечает на его вопрос именно Алекс.
– Разве не очевидно? – Он слегка подается к Джулиану. В воздухе повисает напряжение. – Люди на другой стороне. – Помолчав, он добавляет: – Твои люди.
Джулиан все еще не привык выходить из себя. Он открывает рот, потом закрывает. И очень спокойно произносит:
– Что ты сказал?
– Джулиан. – Я касаюсь его руки.
– Уотербери почти полностью эвакуировали еще до того, как я сюда пришла, – вмешивается Пиппа. – Мы думали, это из‑за сопротивления. – У нее вырывается хриплый смешок. – Очевидно, у них были другие планы. Они перекрыли источник воды в городе.
– Значит, мы уйдем, – говорит Дэни. – Есть и другие реки. В Диких землях их полно. Мы уйдем в другое место.
Ее предложение встречают молчанием. Дэни переводит взгляд с Пиппы на Рэйвен и обратно.
Пиппа проводит рукой по своим коротким волосам.
– Да, конечно, – подает голос женщина из сопротивления. Она занятно говорит – ритмично и напевно, словно масло на хлеб мажет. – Люди, которых мы можем собрать, те, кого можно мобилизовать, – мы можем уйти. Мы можем рассеяться, разойтись, вернуться в Дикие земли. Но там нас, вполне вероятно, поджидают патрули. Несомненно, они уже сейчас стягиваются сюда. Им же легче, если мы пойдем малыми группами – меньше шансов, что мы сможем сражаться. Плюс к этому такая картина приятнее для прессы. Крупномасштабную резню трудно скрыть.
– Откуда ты так много об этом знаешь?
Я оборачиваюсь. К группе присоединилась Ла. Она слегка запыхалась, и лицо у нее блестит, как будто она бежала. Интересно, где она была все это время? Как обычно, волосы у Ла распущены и сейчас прилипли к шее и ко лбу.
– Это Саммер, – ровно произносит Пиппа. – Она из сопротивления. Именно благодаря ей, у тебя будет сегодня ужин.
Подтекст вполне ясен: «Думай, что говоришь».
– Но нам придется уйти! – Тон Хантера на грани грубости. Мне хочется взять его руку и пожать. Хантер никогда не выходит из себя. – Что нам еще остается?
Саммер встречает его напор, не моргнув глазом.
– Мы можем сражаться тоже, – отвечает она. – Мы все ищем возможность собраться вместе, сделать что‑то из этого бардака. – Она указывает на скопление укрытий, которые, поблескивая подобно громадной шрапнели, уходят к горизонту. – Именно из‑за этого мы пришли в Дикие земли, не так ли? Ради всех нас. Мы устали от того, что нам указывали, что выбирать.
– Но как мы будем сражаться? – Я робею перед этой женщиной с ее мягким, мелодичным голосом и неистовыми глазами, как уже давно ни перед кем не робела. Но я не унимаюсь. – Мы слабы. Пиппа говорит – мы не организованы. Без воды...
– Я не предлагаю идти в рукопашную, – перебивает меня Саммер. – Мы даже не знаем, с чем имеем дело ‑ ни сколько народу осталось в городе, ни собираются ли в Диких землях патрули. Я предлагаю вернуть реку обратно.
– Но если река перегорожена дамбой... И снова Саммер меня перебивает.
– Дамбу можно взорвать, – просто произносит она. Новая пауза. Рэйвен с Тэком переглядываются.
Мы ждем, что скажет кто‑нибудь из них, большей частью по привычке.
– Каков же твой план? – интересуется Тэк, и я понимаю: это реально. Это происходит. Это произойдет.
Я закрываю глаза. Перед глазами проносятся картины: как мы с Джулианом выходим из фургона после нашего бегства из Нью‑Йорка, как верим в ту минуту, что мы избежали самого худшего, что жизнь снова начнется для нас.
Вместо этого жизнь стала лишь труднее. Закончится ли это когда‑нибудь? Я чувствую руку Джулиана у себя на плече: пожатие, поддержка. Я открываю глаза.
Пиппа, присев на корточки, рисует пальцем на земле подобие большой капли.
– Будем считать, что это Уотербери. Мы вот здесь, – она ставит крестик на юго‑восточной стороне более крупной части капли. – Насколько нам известно, когда начались бои, исцеленные отступили в западную часть города. Я полагаю, река перегорожена где‑то здесь. – Пиппа рисует крестик на восточной стороне в том месте, где капля начинает сужаться.
– Почему? – спрашивает Рэйвен. Ее лицо вновь энергично и полно жизни. Я гляжу на нее, и меня на мгновение пробирает озноб. Она живет ради этого ‑ ради боя, ради битвы за выживание. Ей это действительно доставляет наслаждение.
Пиппа пожимает плечами:
– Я так предполагаю. Эта часть города все равно почти полностью занята парком – возможно, они просто затопили ее целиком, перенаправили поток воды. Конечно, им следовало укрепить здесь линию обороны, но если бы у них было достаточно огневой мощи, чтобы разбить нас, они бы уже напали. Речь идет о любых силах, которые они собрали за неделю‑ две.
Пиппа поднимает голову и смотрит на нас, чтобы убедиться, что мы улавливаем ее мысль. Потом она рисует вокруг основания капли изогнутую стрелку, указывающую вверх.
– Возможно, они ждут, что мы пойдем на север, туда, куда теперь течет река. Или они думают, что мы рассеемся. – Пиппа рисует черточки, расходящиеся в разные стороны от основания капли. Теперь капля напоминает чокнутую бородатую ухмыляющуюся рожицу. – Я думаю, нам следует не атаковать в лоб, а послать в город небольшой отряд и взорвать дамбу. – Она быстрым движением проводит черту, разделяющую каплю надвое.
– Я участвую, – говорит Рэйвен. Тэк фыркает. Ему можно и не говорить, что он тоже участвует.
Саммер скрещивает руки на груди и смотрит на начерченную Пиппой схему.
– Нам потребуются три отдельные группы, – говорит она медленно. – Две диверсионные, чтобы создать проблемы вот здесь и здесь, – она наклоняется и ставит крестики в двух удаленных друг от друга точках по периметру, – и одну поменьше, чтобы пройти туда, сделать свою работу и уйти.
– Я участвую! – неожиданно встревает Ла. – Если меня возьмут в главный отряд. Я не хочу возиться со всякой обходной фигней.
Это меня удивляет. В старом хоумстиде Ла никогда не выражала ни малейшего желания присоединиться к сопротивлению. Она даже не сделала себе фальшивую процедурную метку. Она просто хотела держаться как можно дальше от боя. Она предпочитала делать вид, будто противоположной стороны, стороны исцеленных, просто не существует. Что‑то явно изменилось за те месяцы, что мы с ней не виделись.
– Ла может пойти с нами. – Рэйвен усмехается. – Она – просто‑таки ходячий амулет удачи. Именно за это она и получила свое имя. Верно, Лаки?
Ла не отвечает.
– Я тоже хочу войти в главный отряд, – внезапно произносит Джулиан.
– Джулиан! – шепчу я. Он меня игнорирует.
– Я пойду туда, где буду нужен, – говорит Алекс. Джулиан бросает на него взгляд, и на секунду я ощущаю разделяющую их неприязнь, жесткую, резкую, сильную.
– И я тоже, – поддерживает его Корал.
– Посчитай и нас, – говорит Хантер за себя и Брэма.
– Я хочу поджечь спичку, – заявляет Дэни.
Остальные принимаются шуметь, вызываясь тоже исполнять разные задачи. Рэйвен смотрит на меня.
– А ты, Лина?
Я чувствую на себе взгляд Алекса. У меня пересохло во рту: солнце сегодня слепящее. Я перевожу взгляд на сотни и сотни людей, которых выгнали из дома и из жизни в это царство пыли и грязи только за то, что они хотели иметь возможность чувствовать, думать, самостоятельно делать выбор. Они даже не могли знать, что это ложь – что мы никогда его не делаем. Во всяком случае, полностью. Нас всегда подталкивают, вынуждают пойти той или другой дорогой. И внезапно мы оказываемся на пути, которого вовсе не выбирали.
Но, быть может, счастье не в выборе. Возможно, все это выдумки, притворство – что мы вправду намеревались прийти туда, где оказались.
Корал пододвигается и касается руки Алекса.
– Я с Джулианом, – произношу я, наконец. Ведь я именно это выбрала.

Хана

Прежде чем отправиться домой, я некоторое время кружу по улицам в окрестностях Старого порта, пытаясь выбросить из головы Лину и свою вину и позабыть слова Фреда: «Касси задавала слишком много вопросов».
Я загоняю велосипед на тротуар и изо всех сил кручу педали, как будто можно выгнать мысли через ноги. Через две краткие недели у меня не будет даже этой свободы. Я стану слишком известна, слишком на виду, слишком окружена людьми. По голове у меня текут ручейки пота. Какая‑то старуха выходит из магазина, и я едва успеваю свернуть, спрыгнуть с бордюра и возвратиться обратно на дорогу, чтоб не задавить ее.
– Дура! – вопит она мне вслед.
– Извините, – кричу я через плечо, но слова уносит ветром.
Потом, невесть откуда, возникает рычащая собака, огромное размытое пятно черной шерсти прыгает на меня. Я резко дергаю руль вправо и теряю равновесие. Я падаю с велосипеда, больно ударяюсь локтем и скольжу несколько футов. Правый бок пронзает боль. Велосипед падает рядом со мной, бренча об бетон, кто‑то кричит, а собака продолжает лаять. У меня нога застряла между спицами переднего колеса. Собака с пыхтением кружит вокруг меня.
– Эй, вы как? – Какой‑то мужчина спешит ко мне через улицу. – Плохая собака! – восклицает он, с силой хлопая собаку по голове. Собака скулит и пятится.
Я сажусь и осторожно извлекаю ногу из велосипеда. Правая рука и голень в ссадинах, но, к счастью, я каким‑то чудом ничего не сломала.
– Ничего, нормально.
Я осторожно поднимаюсь на ноги, медленно вращаю стопами и запястьями, проверяя, не заболит ли где. Нет, не болит.
– Вы бы смотрели, куда едете, – с раздражением говорит мужчина. – Вы так убиться могли.
И, свистнув собаке, он идет прочь. Собака трусит за ним следом, опустив голову.
Я поднимаю велосипед и завожу его на тротуар. Цепь соскочила, и одна сторона руля немного погнута, но в остальном вроде бы все в порядке. Я наклоняюсь, чтобы вернуть цепь на место, и замечаю, что стою прямо перед Центром организации, исследований и образования. Видимо, последний час я нарезала круги. В ЦОИО хранятся общественные архивы Портленда: документы самого центра, а в придачу к ним имена, даты рождения и адреса жителей Портленда, копии свидетельств о рождении и браке, медицинских и стоматологических карт, записи о правонарушениях и табели успеваемости наряду с результатами эвакуации и списками предполагаемых пар.
«Открытое общество – здоровое общество. Прозрачность необходима для доверия». Так учит Руководство «ББс». Мама, правда, излагает эту мысль иначе: шум из‑за приватности поднимают те, кому есть что скрывать.
Неосознанно приняв решение, я привязываю велосипед к фонарному столбу и взбегаю по ступеням. Я пробираюсь через вращающиеся двери и вхожу в большой невзрачный вестибюль с серым линолеумом, изображающим керамические плитки, и гудящими лампами.
За столом из искусственного дерева перед древним компьютером сидит женщина. Рядом с ней натянута тяжелая цепь, перегораживающая дверной проем. Над проемом крупными буквами написано: «Посторонним вход воспрещен».
Когда я возникаю у стола, женщина удостаивает меня лишь мимолетного взгляда. Согласно пластиковому бейджику, ее зовут Таня Борн, и она – специалист по безопасности.
– Чем могу быть полезна? – монотонно интересуется она. Она определенно меня не узнала.
– Ой, знаете, – весело произношу я, кладя руки на стол и заставляя ее посмотреть мне в глаза. Лина называла этот мой взгляд «купи мост», – У меня скоро свадьба, а я совершенно позабыла про Касси, и теперь у меня совсем мало времени, чтобы отыскать ее...
Женщина вздыхает и ерзает в кресле.
– А Касси просто обязана на ней быть! Ну, в смысле, даже если мы не разговариваем... ну, она же меня на свою свадьбу приглашала, и это было бы некрасиво правда? – я хихикаю.
– Мисс? – устало произносит женщина, пытаясь вернуть меня к делу.
Я снова хихикаю.
– Ой, извините. Болтливость – дурная привычка. Наверное, я просто нервничаю – ну, вы понимаете, из‑за свадьбы и всего прочего. – Я умолкаю и глубоко вздыхаю. – Так вы можете мне помочь?
Женщина моргает. Глаза у нее цвета грязной воды в ванне.
– Что?
– Вы можете помочь мне найти Касси? – спрашиваю я, сжимая кулаки и надеясь, что она этого не заметит. Пожалуйста, скажи «да», ну пожалуйста! ‑ Кассандру О'Доннел.
Я внимательно смотрю на Таню, но она никак не показывает, что это имя ей знакомо. Она преувеличенно тяжело вздыхает, отодвигает стул и подходит к сложенным штабелям бумагам. Потом вразвалочку возвращается ко мне и практически бросает пачку бумаг на стол.
– Запрос о выдаче личной информации следует подавать в ЦОИО, в отдел переписи населения. Он будет рассмотрен в течение девяноста дней...
– Девяносто дней?! – перебиваю ее я. – Но моя свадьба через две недели!
Женщина поджимает губы. Все ее лицо оттенка грязной воды. Возможно, это потому, что она изо дня в день сидит здесь, под тусклым светом гудящих ламп. Она решительно произносит:
– Запрос о предоставлении личной информации должен сопровождаться личным заявлением...
– Послушайте! – Я прижимаю ладони к столу и втискиваю в него свое отчаянье. – По правде говоря, Кассандра – та еще ведьма. Она мне вообще‑то не нравится.
Таня слегка оживляется.
Ложь течет потоком.
– Она всегда говорила, что я провалю эвалуацию, понимаете? А когда она получила восьмерку, она потом всем мозги проела хвастовством. А знаете что? У меня очков больше, чем у нее, и пара моя лучше, и свадьба моя тоже будет лучше, чем ее. – Я немного наклоняюсь к женщине и понижаю голос до шепота: – Я хочу, чтобы она была на моей свадьбе! Я хочу, чтобы она все это видела!
Таня с минуту пристально разглядывает меня. Потом ее губы медленно растягиваются в улыбке.
– Я знавала подобную женщину, – произносит она. – Если ее слушать, так у нее под ногами Божий сад вырастает. – Таня бросает взгляд на экран компьютера. – Так как, вы сказали, ее зовут?
– Кассандра. Кассандра О'Доннел.
Ногти Тани преувеличенно громко стучат по клавиатуре. Потом она качает головой и хмурит брови.
– Извините, здесь такого имени нет.
У меня скручивает все внутренности.
–Точно? В смысле, вы точно правильно написали ее имя?
Таня разворачивает компьютер экраном ко мне
– Здесь четыре сотни О'Доннелов. И среди них ни одной Кассандры.
– А может, Касси? – Я пытаюсь сдержать скверное ощущение – ощущение, для которого у меня нет имени. Этого не может быть. Даже если Касси умерла, она должна фигурировать в системе. В ЦОИО хранятся сведения обо всех, живых и мертвых, за последние шестьдесят лет.
Таня возвращает компьютер себе и снова стучит по клавишам, потом качает головой:
– Извините. Может, вы неправильно запомнили, как ее имя пишется?
– Может быть. – Я пытаюсь улыбнуться, но губы меня не слушаются. Это не имеет смысла! Как человек может взять и исчезнуть? Тут мне приходит в голову мысль. Может быть, ее объявили неполноценной? Это единственный осмысленный вариант. Возможно, на нее не подействовало исцеление. Возможно, она подхватила делирию. Возможно, она сбежала в Дикие земли.
Это бы все объясняло. Это могло стать причиной для развода.
Я на мгновение зажмуриваюсь. Таня что‑то говорит. Она терпеливо смотрит на меня, явно в ожидании ответа.
– Простите, что вы сказали?
– Я говорю, что не стала бы так уж сильно об этом беспокоиться. Все равно, в конце концов, каждый получает по заслугам. – Она громко смеется. – Мельницы Господни не остановятся, пока все не встанет на свои места. Понимаете, о чем я? Вы получили то, что заслужили, и она тоже получит свое.
– Спасибо, – произношу я. На обратном пути к вращающимся дверям я слышу, что Таня смеется снова. Этот звук следует за мной и на улицу, звенит у меня в ушах, даже когда я уже в нескольких кварталах от архива.

Лина

Небо словно разломано на куски. Горизонт цвета кирпича. Остальная часть неба исчерчена багровыми побегами.
Река превратилась в струйку. За воду дерутся. Пиппа нас предупреждает, чтобы мы не выходили из ее лагеря, и расставляет по периметру охрану. Саммер уже ушла. Даже Пиппа не знает, куда та отправилась, либо не хочет делиться с нами ее планами.
В конце концов Пиппа решает, что чем меньше, тем лучше. Чем меньше народу мы привлечем к этому делу, тем меньше шансов, что его изгадят. Лучшие бойцы – Тэк, Рэйвен, Дэни и Хантер – будут отвечать за главное: они проберутся к дамбе, где бы та ни располагалась, и взорвут ее. Ла требует, чтобы ее тоже включили в эту группу, как и Джулиан, и, хотя никого из них нельзя назвать подготовленным бойцом, Рэйвен сдается.
Прямо убила бы ее.
– Нам еще потребуется охрана, – говорит Рэйвен. – Люди, стоящие на шухере. Не волнуйся. Я верну его целым и невредимым.
Алекс, Пиппа, Корал и один мужчина из команды Пиппы – его называют Бист, должно быть, из‑за буйной копны нечесаных черных волос и темной бороды, загораживающей рот, – составляют один из диверсионных отрядов. Меня каким‑то образом припрягают командовать вторым. В помощь мне дают Брэма.
– Я хочу с Джулианом, – говорю я Тэку. Мне как‑то неловко жаловаться Пиппе напрямую.
– Да ну? А я хочу яичницу с беконом на завтрак, – отзывается Тэк, не поднимая головы. Он скручивает сигарету.
– Ты до сих пор обращаешься со мной, как с ребенком, – возмущаюсь я, – и это после того, что я для вас сделала!
– Только когда ты ведешь себя, как ребенок, – отрезает Тэк, и я вспоминаю, как мы поссорились с Алексом сто лет назад, когда я только‑только узнала, что мама всю мою жизнь провела в заключении в Крипте. Я уже целую вечность не думала о том моменте и о внезапной вспышке со стороны Алекса. Это случилось как раз перед тем, как он впервые сказал, что любит меня. Как раз перед тем, как я сказала ему то же самое.
Внезапно я перестаю понимать, что творится, и вонзаю ногти в ладони, пока не чувствую укол боли. Я не понимаю, как все так переменилось, как целые слои моей жизни оказались похоронены. Этого не может быть. Когда‑нибудь нам придется все это взорвать.
– Послушай, Лина. – На этот раз Тэк поднимает голову. – Мы просим тебя сделать это потому, что доверяем тебе. Ты – лидер. Ты нужна нам.
Искренность его тона настолько поражает меня, что я не знаю, что и ответить. В своей прежней жизни я никогда не была лидером. Лидером была Хана, а я только следовала за ней.
– Когда это закончится? – спрашиваю я, в конце концов.
– Не знаю, – отвечает Тэк. Впервые на моей памяти он признается, что чего‑то не знает. Тэк пытается скрутить сигарету, но у него дрожат руки. Ему приходится прекратить и начать заново. – Возможно, никогда.
В конце концов, он сдается и в приступе раздражения швыряет сигарету наземь. Несколько мгновений мы молчим.
– Нам с Брэмом нужен третий, – наконец говорю я. – Если что‑нибудь случится со мной или с ним, если кого‑нибудь из нас убьют, чтобы у второго осталась поддержка.
Тэк снова смотрит на меня. Я вспоминаю, что он тоже молод – ему всего двадцать четыре. И в эту секунду он выглядит ровно на них. Он похож на благодарного ребенка, как будто я только что предложила ему помочь справиться с домашним заданием.
Потом это мгновение уходит, и лицо его снова суровеет. Он достает пачку табака, бумагу и снова принимается за дело.
– Можешь взять Корал, – говорит он.
Во всем задании больше всего меня пугает необходимость пройти через лагерь. Пиппа дает нам один из фонариков на батарейках. Его несет Брэм. В его движущемся свете толпа вокруг нас распадается на фрагменты: вон вспышка ухмылки, а вон женщина, кормящая ребенка грудью, смотрит на нас с негодованием. Людское море неохотно расступается перед нами и смыкается за нашей спиной. Я чувствую их жажду. Уже слышны стоны, шепот «воды, воды». Отовсюду доносятся крики, приглушенные возгласы, звуки ударов.
Мы добираемся до берега реки. Ее русло больше не кишит людьми, дерущимися за воду. Драться больше не за что, от воды осталась лишь тонюсенькая струйка в палец толщиной, черная от ила.
До стены еще миля, а потом четыре мили к северу вдоль стены, к той ее части, что укреплена получше. Наша задача – привлечь как можно больше внимания и оттянуть как можно больше народу из службы безопасности от того места, к которому будут прорываться Рэйвен, Тэк и остальные.
Когда мы собирались, Пиппа открыла второй холодильник, поменьше, и оказалось, что его полки забиты оружием, которое она получила от сопротивления. Тэку, Рэйвен, Ла, Хантеру и Джулиану достались пистолеты. Нам пришлось обойтись полупустой бутылкой с бензином, заткнутой тряпкой, – Пиппа называла ее «кошельком нищего». По безмолвному договору меня избрали нести ее. Теперь она неприятно стучит меня по спине и словно бы становится все тяжелее. Мне представляется внезапный взрыв, разносящий нас на куски, и я никак не могу выбросить эту картину из головы.
Мы добираемся до того места, где лагерь упирается в южную стену города – вал людей и палаток, накатывающийся на камень. Эта часть стены и район города за ней брошены. Огромные темные прожектора тянут шеи над лагерем. Уцелела одна‑единственная лампочка. Она льет яркий белый свет, резко очерчивая силуэты и опуская детали и объем, словно маяк, шлющий свои лучи над темной водой.
Мы идем вдоль пограничной стены на север и в конце концов оставляем лагерь позади. Земля под ногами сухая. Ковер из сосновых иголок шуршит при каждом шаге. Поскольку шум лагеря сошел на нет, это шуршание – единственное, что нарушает тишину.
Меня грызет беспокойство. Я не слишком волнуюсь насчет нашего задания – если все пройдет хорошо, нам даже не придется пробивать стену, – но Джулиан сам не понимает, во что ввязался.
– Это безумие! – произносит вдруг Корал. Голос ее пронзителен. Она, должно быть, все это время сражалась с паникой. – Из этой затеи ничего не выйдет! Это самоубийство!
– Можешь не ходить! – отрезаю я. – Тебя никто не просил вызываться добровольцем.
Корал словно не слышит меня.
– Нам надо было собраться и уйти отсюда! – говорит она.
– И оставить всех прочих разбираться с этим самим? – вспыхиваю уже я.
Корал не отвечает. Ее явно ничуть не больше моего радует то, что мы вынуждены работать вместе, – а может, даже меньше моего, потому, что за командира все‑таки я.
Мы петляем между деревьями, следуя за беспорядочными перемещениями Брэмова фонаря, порхающего впереди, словно светлячок‑переросток. Время от времени мы пересекаем полосы бетона, расходящиеся от стен города. Когда‑то эти старые дороги вели в другие города. Теперь же они уходят в землю, текут, словно серые реки, у подножия молодых деревьев. Дорожные указатели, сплошь затянутые бурым плющом, показывают путь к городам и ресторанам, которых давно уж нет.
Я смотрю на маленькие пластиковые часы, которые дал мне Бист. Двадцать три тридцать. Вышли мы полтора часа назад. У нас еще полчаса до того момента, когда надо будет поджечь тряпку и отправить посылочку за стену. Одновременно с этим раздастся взрыв на восточной стороне, к югу от того места, где будут перебираться через стену Рэйвен, Тэк, Джулиан и остальные. Надеюсь, два взрыва отвлекут внимание от пробравшихся в город чужаков.
Здесь, в отдалении от лагеря, граница в куда лучшем состоянии. Высокая бетонная стена целая и чистая. Прожектора в рабочем состоянии и более многочисленны: огромные, широко распахнутые, слепящие глаза отделяют друг от дружки двадцать‑тридцать футов.
За прожекторами я различаю черные силуэты жилых высоток, здания из стекла и металла, церковные шпили. Я понимаю, что мы, должно быть, неподалеку от делового центра и что этот район, в отличие от окраинных жилых районов города, не полностью эвакуирован.
Адреналин начинает свою работу, и я вся начеку. Внезапно я осознаю, что ночь вовсе не беззвучна.
Я слышу шаги снующих вокруг нас животных, шуршание маленьких тел в палой листве.
А потом до меня доносятся голоса ‑ еле различимые, сливающиеся с голосами леса.
– Брэм! – шепчу я. – Выключи фонарь!
Брэм повинуется. Поют сверчки, разделяя воздух на частицы, отсчитывая секунды. Я слышу учащенное, испуганное дыхание Корал. Ей страшно.
И снова голоса, и принесенный ветерком смех. Мы отступаем в лес, прячемся в темный клин между двумя прожекторами. Когда мои глаза привыкают к темноте, я вижу крохотный огонек, оранжевого светлячка, парящего над стеной. Он вспыхивает, затухает, разгорается снова. Сигарета. Часовой.
Новый взрыв смеха разрывает тишину, на этот раз более громкий, и мужской голос произносит:
– Да хрен тебе!
Часовые. Во множественном числе.
Итак, на стенах устроены наблюдательные пункты. Это и хорошо, и плохо. Больше часовых – больше людей, способных поднять тревогу, больше сил будет отвлечено от главного прорыва. Но одновременно это означает, что к стене опаснее подбираться вплотную.
Я подаю Брэму знак: продолжаем двигаться. Теперь, когда фонарик выключен, нам приходится идти медленно. Я снова смотрю на часы. Двадцать минут.
Потом я вижу его: металлическое сооружение возвышается над стеной, словно птичья клетка‑переросток. Сторожевая вышка. На Манхэттене с его подобной стеной имеются и такие вышки. Внутри клетки рычаг, способный поднять тревогу по всему городу, вызвать регуляторов и полицию к границе.
К счастью, вышка стоит в темном промежутке между прожекторами. Однако же есть весомый шанс, что этот участок границы патрулируют часовые, хоть мы их и не видим. Верх стены массивен и темен, там может укрыться сколько угодно регуляторов.
– Мы бросим бутылку как можно ближе к вышке, – негромко говорю я. – Если взрыв не заставит сработать сигнализацию, тревогу поднимут часовые. Брэм, мне нужно, чтобы ты вырубил один из вон тех прожекторов, которые подальше. Я хочу, чтобы часовые ушли с вышки, если они там есть. Мне потребуется подойти поближе, чтобы добросить эту штуковину. – Я снимаю рюкзак.
– А мне что делать? – спрашивает Коралл.
– Оставаться здесь, – говорю я. – Наблюдать. Прикрывать меня, если что‑то пойдет не так.
– Что за чушь, – говорит Корал. Судя по виду девушки, ее обуревают противоречивые чувства.
Я снова смотрю на часы. Пятнадцать минут. Почти пора. Я достаю бутылку из рюкзака. Она кажется крупнее, чем раньше, и тяжелее. Мне не сразу удается найти коробок спичек, который дал Тэк, и на мгновение я пугаюсь, что каким‑то образом потеряла его в темноте, но потом я вспоминаю, что для сохранности спрятала спички в карман.
«Подожги тряпку и брось бутылку, – сказала мне Пиппа. – Проще простого».
Я делаю глубокий вдох. Мне не хочется, чтобы Корал знала, что я нервничаю.
– Давай, Брэм.
– Сейчас? – Голос Брэма тих, но спокоен.
– Отправляйся сейчас. Но подожди моего свистка
Брэм встает и бесшумно уходит. Вскоре его поглощает тьма. Мы с Корал, молча ждем. В какую‑то секунду наши локти соприкасаются, и Корал отдергивает руку. Я подвигаюсь чуть вперед, осматривая стену и пытаясь понять, то ли тени, которые я вижу, – люди, то ли шуточки ночи.
Я смотрю на часы, потом еще раз. Минуты внезапно несутся вскачь.
23:50.
23:53.
23:55.
Пора!
У меня пересыхает в горле. Я едва могу глотать, и мне приходится дважды облизнуть губы, прежде чем удается свистнуть.
На протяжении нескольких долгих, мучительных секунд ничего не происходит. Больше нет смысла притворяться, что мне не страшно. Сердце лихорадочно стучит в груди, а легкие слово бы захлопнулись.
Потом я вижу Брэма. Всего на секунду, во время рывка к стене, он попадает в луч прожектора, и свет очерчивает его, словно на фотографии. А потом тьма снова поглощает его, и мгновение спустя раздается оглушительный грохот, и прожектор гаснет.
Я вскакиваю и мчусь к стене. Я ловлю себя на том, что кричу, но не могу ни разобрать слов, ни сосредоточиться на чем‑либо, кроме стены и сторожевой вышки над ней. Теперь, когда прожектор погас, силуэт вышки, подсвеченный луной и рассеянным светом города, сделался особенно четким. В пятнадцати футах от стены я прижимаюсь к стволу молодого дуба. Я зажимаю «кошелек нищего» между ног и принимаюсь сражаться со спичками. Первая шипит и гаснет.
– Ну давай же, давай! – бормочу я. У меня дрожат руки. Вторая и третья спички тоже не хотят гореть.
Стаккато выстрелов разрывает тишину. Судя по звукам, часовые стреляют вслепую, наугад, и я возношу короткую молитву, чтобы Брэм уже успел отступить за деревья, спрятаться, укрыться – и смотрит, чтобы убедиться, что остальная часть плана идет как надо.
Четвертая спичка наконец разгорается. Я перехватываю бутылку, подношу кончик спички к тряпке и смотрю, как тот вспыхивает белым, жарким пламенем.
А потом я выбираюсь из‑под защиты деревьев, делаю глубокий вдох и бросаю бутылку.
Бутылка, вращаясь, летит к стене – невообразимый круг пламени. Я напрягаюсь, ожидая взрыва, но его нет. Горящая тряпка вываливается из горлышка бутылки и плывет к земле. Я слежу за ее полетом, словно загипнотизированная, – она летит, кренясь, будто подбитая огненная птица, и падает в подлесок у подножия стены. Бутылка разбивается об бетон, не причинив никакого вреда.
– Что за черт? Теперь‑то в чем дело?
– Похоже, огонь.
– Возможно, твоя хренова сигарета.
– Хватит подкалывать, дай лучше шланг.
Тревоги все нет. Возможно, стражники привыкли к актам вандализма со стороны заразных, и ни разбитого прожектора, ни непонятного огонька не хватает, чтобы заставить их забеспокоиться. Возможно, это не имеет особого значения ‑ диверсия Алекса, Пиппы и Биста намного важнее и ближе к месту действия, ‑ Но я боюсь, что их план мог тоже сорваться. И город так и остался полон стражников, готовых, сытых, внимательных.
И Рэйвен, Тэк, Джулиан и остальные идут на бойню.
Даже не осознав, что я решила двигаться, я снова подхватываюсь и мчусь к дубу у стены, который, похоже, способен выдержать мой вес. Я знаю лишь одно: надо перебраться через стену и самой поднять тревогу. Я упираюсь ногой в развилку в стволе и подтягиваюсь. Я слабее, чем была прошлой осенью, – тогда я взбиралась на деревья каждый день, легко и непринужденно. А вот теперь с глухим стуком срываюсь наземь.
– Что ты делаешь?
Я оборачиваюсь. Из‑за деревьев выныривает Корал.
– Это ты что делаешь?
Я поворачиваюсь обратно к дереву и предпринимаю еще одну попытку, на этот раз ухватившись по‑другому. Нет времени, нет времени, нет времени!
– Ты сказала прикрывать тебя, – говорит Корал.
– Тише ты! – шепотом одергиваю ее я. Ну надо же, она и вправду достаточно волновалась за меня, чтобы пойти следом.
– Я собираюсь перелезть через стену.
– А дальше что?
Я предпринимаю третью попытку. Мне удается зацепиться за ветви над головой кончиками пальцев, но потом ноги не выдерживают, и мне приходится снова спрыгнуть наземь. Четвертая попытка оказывается даже хуже первых трех.
– Лина! Что ты собираешься делать дальше? – повторяет Корал.
Я разворачиваюсь к ней и шепчу:
– Подтолкни меня!
– Что?
– Ну давай же! – В моем голосе проскальзывает паника. Если Рэйвен и остальные еще и не пробрались в город, то попытаются это сделать в любую секунду. Они рассчитывают на меня!
Корал, должно быть, улавливает, как изменился мой голос, потому что больше не задает вопросов. Она сцепляет пальцы и приседает, так, чтобы я могла поставить ногу на образовавшуюся ступеньку. Потом она, крякнув, поднимает меня, и я, взметнувшись, умудряюсь забросить тело на ветки, отходящие от ствола, как спицы от раскрытого зонтика. Одна ветка тянется почти до самой стены. Я ложусь на живот, прижимаюсь к коре и ползу вперед, как гусеница.
Ветка начинает сгибаться под моим весом. Еще фут‑другой – и она начинает раскачиваться. Я не могу продвинуться дальше. По мере того как ветка проседает, расстояние между мной и верхушкой стены все увеличивается. Еще немного – и у меня не будет ни малейшей возможности перебраться на ту сторону.
Я делаю глубокий вдох и сажусь на корточки, продолжая крепко держаться руками за ветку. Та слегка покачивается подо мной. Волноваться или спорить нет времени. Я прыгаю вверх к стене, и ветка движется вместе со мной, как трамплин, когда я отрываюсь от нее.
На мгновение я делаюсь невесомой, зависнув в воздухе. Потом край бетонной стены врезается мне в солнечное сплетение и вышибает из меня воздух. Но мне все‑таки удается уцепиться и взобраться на стену. Я падаю на мостки, по которым ходят часовые во время дежурства. Я замираю в тени, стараясь восстановить дыхание.
Но мне нельзя отдыхать долго. Внезапно я слышу шум: часовые перекликаются, кто‑то рысцой бежит в мою сторону. Сейчас они застукают меня, и я потеряю свой шанс.
Я встаю и мчусь к сторожевой вышке.
– Эй! Эй, а ну стой!
Из темноты возникают фигуры: один, двое, трое часовых, все мужчины, лунные отблески на металле. Винтовки.
Первая пуля со звоном рикошетирует от стальной опоры сторожевой вышки. Под грохот новых выстрелов я бросаюсь в маленькую открытую башню. Я не вижу ничего, кроме своей цели, и все звуки кажутся отдаленными. Разрозненные образы вспыхивают в моем сознании, словно стоп‑кадры из разных фильмов. Выстрелы. Фейерверки. Крики. Дети на берегу.
А потом я вижу лишь небольшой рычаг, освещенный одной‑единственной лампочкой в проволочной сетке. Сигнал тревоги.
Время словно замедляется. Моя рука плывет к рычагу мучительно медленно. Рычаг у меня в руке. Металл на удивление холодный. Медленно, медленно, медленно сжимается рука и толкает рычаг.
Очередной выстрел. Металл вокруг меня звенит и вибрирует.
А потом внезапно ночь пронзает пронзительный, плачущий вопль, и время, содрогнувшись, возвращается к нормальному течению. Вопль настолько силен, что отдается даже у меня в зубах. Огромная лампочка на верхушке сторожевой вышки загорается и начинает вращаться; красный луч скользит по городу.
Сквозь металлическую клеть ко мне тянутся руки, паучьи, огромные и волосатые. Один из часовых цепляется за мое запястье. Я обхватываю его шею и резко дергаю, и часовой врезается лбом в одну из стальных опор. Он отшатывается и выпускает мою руку.
– Сука!
Я прорываюсь из вышки. Две ступеньки, перемахнуть через стену – и все будет в порядке, я окажусь на свободе. Брэм и Корал ждут в лесу... мы оторвемся от часовых в темноте...
Я справлюсь...
И тут через стену перелезает Корал. От неожиданности я останавливаюсь. Мы так не договаривались! Я не успеваю спросить у Корал, что она тут делает, – меня хватают за талию и дергают назад. Я чувствую запах кожи и ощущаю у себя на шее горячее дыхание. Инстинкты берут свое: я всаживаю локоть в живот часовому, но он меня не отпускает.
– Стой смирно! – рявкает он.
Череда коротких вспышек: чей‑то крик, чужая рука у меня на горле, Корал передо мной, бледная и прекрасная, ее развевающиеся волосы и занесенная рука.
А в руке у нее – камень.
Ее рука описывает изящную дугу, и я думаю: «Она собирается убить меня».
Потом часовой хрюкает, его рука на моей талии слабеет, соскальзывает, и он падает на землю.
Но теперь часовые со всех сторон. Сирена продолжает выть, и красные вспышки выхватывают из темноты куски происходящего. Двое часовых слева от нас, и двое справа. Трое плечом к плечу преграждают нам путь на ту сторону стены.
Оборот – и луч снова скользит над нами, освещая металлическую лестницу у нас за спиной, уходящую в узкую и глубокую расселину городских улиц.
– Сюда! – выдыхаю я. 
Я разворачиваюсь и толкаю Корал к лестнице. Этого движения не ждут, и часовым требуются лишние секунды, чтобы отреагировать на него. К тому времени, как они добираются до лестницы, мы с Корал уже на улице. В любую секунду могут подоспеть новые часовые, привлеченные воем сирены. Но если нам удастся найти темный уголок... местечко, где можно спрятаться и переждать...
Фонари не горят почти нигде. Улицы темны. Слышны приближающиеся быстрые шаги. Еще патрульные. Я колеблюсь, размышляя, не вернуться ли нам обратно. Корал хватает меня за руку и тянет к темному треугольнику: дверь в нише, воняющей кошачьей мочой и сигаретным дымом, полускрытая колоннами у входа. Мы прячемся в тени. Минуту спустя мимо проносятся темные фигуры. Слышится жужжание радио‑переговоров и тяжелое дыхание.
Сирена еще работает.
«Пост двадцать четыре сообщает о прорыве».
«Ждем подкрепления, чтобы начать прочесывание».
Когда они удаляются, я поворачиваюсь к Корал.
– Какого черта ты тут делаешь?! – спрашиваю я. – Ты зачем полезла за мной?
–Ты сказала, что я должна прикрывать тебя, – отвечает Корал. – Я перепугалась, когда услышала сирену. Я думала, с тобой что‑то случилось.
– А где Брэм? – спрашиваю я.
Корал качает головой.
– Не знаю.
– Тебе не следовало рисковать, – отрезаю я. Потом добавляю: – Спасибо.
Я начинаю было подниматься, но Корал дергает меня обратно.
– Подожди! – шепчет она и прижимает палец к губам. Потом я слышу новые шаги, движущиеся в противоположном направлении. В поле зрения появляются две быстро перемещающиеся фигуры.
Один из идущих, мужчина, говорит:
– Не представляю, как ты так долго живешь среди этой мерзости... Честно тебе говорю – я бы не смог.
– Это нелегко.
Вторая фигура принадлежит женщине. Ее голос кажется мне знакомым.
Как только они скрываются в отдалении, Корал подталкивает меня. Нам нужно убираться из этого района, скоро здесь будут кишеть патрули. Возможно, они включат уличные фонари, чтобы легче было искать.
Надо уходить на юг. Там мы сможем перебраться  обратно, в лагерь.          
Мы движемся быстро, молча, держась впритирку к зданиям – отсюда легко нырнуть в переулок или в дверной проем. Меня переполняет тот же удушающий страх, который я испытывала, когда мы с Джулианом бежали по туннелям и пробирались по подземельям.
Внезапно фонари вспыхивают все разом. Как будто тени были океаном, и отлив обнажил бесплодный, изрезанный ландшафт улиц. Мы с Корал инстинктивно ныряем в темный дверной проем.
– Ч‑черт! – бормочет Корал.
– Этого я и боялась, – шепчу я.
– Нам придется держаться переулков. Будем идти по самым темным местам, какие удастся найти.
Корал кивает.
Мы движемся, словно крысы. Мы перебегаем от тени к тени, прячась в укрытиях – в переулках, дверных нишах, за мусорными баками. Еще два раза мы слышим приближающийся патруль, ныряем в тень и сидим там до тех пор, пока треск радиопомех и топот не исчезают вдали.
Город изменился. Вскоре здания начинают стоять не так плотно друг к другу. Вой сирены превращается в отдаленный шум, и мы с облегчением вступаем в район, где фонари не горят. Жирная луна висит высоко в небе. У домов по обе стороны улицы вид необитаемый и одинокий, как у детей, покинутых родителями. Далеко ли мы от реки? Удалось ли Рэйвен и остальным взорвать дамбу? Должны ли мы были услышать взрыв? Я думаю о Джулиане, и меня переполняют беспокойство и раскаяние. Я слишком сурова с ним. Он делает все, что может.
– Лина! – Корал останавливается и указывает вперед. Мы идем мимо парка. В центре его расположен заглубленный амфитеатр. На мгновение мне мерещится нефть, мерцающая меж каменных лавок. Лунный свет блестит на лоснящейся темной поверхности.
Потом до меня доходит: это вода.
Театр наполовину затоплен. Слой листьев кружит по поверхности, тревожа отражения луны, звезд и деревьев. В этом есть какая‑то странная красота. Я невольно делаю шаг вперед, на траву, хлюпающую у меня под ногами. Грязь с бульканьем вырывается из‑под ботинок.
Пиппа была права. Реку перегородили дамбой и в результате затопили некоторые районы центра. Значит, мы сейчас в одном из тех районов, откуда всех эвакуировали после протестных выступлений.
– Пошли к стене, – говорю я. – Там наверняка можно будет перебраться без проблем.
Мы идем дальше по окраине парка. Вокруг царит тишина, глубокая, полная и успокаивающая. Теперь я чувствую себя хорошо. Мы справились с заданием. Мы сделали то, что должны были сделать, – и если нам хоть немного повезло, остальные части плана тоже воплощены.
В одном из уголков парка мы обнаруживаем небольшую каменную ротонду в окружении темных деревьев. Если бы не одинокий, старомодный фонарь на углу, я бы не заметила девушку на каменной скамье.
Она сидит, уткнувшись лицом в колени, но я узнаю длинные волосы и заляпанные грязью фиолетовые теннисные туфли. Ла.
Корал замечает ее одновременно со мной.
– Это разве не?.. – начинает было она, но я уже пускаюсь бежать.
– Ла! – кричу я.
Ла испуганно вскидывает голову. Должно быть, она не сразу узнает меня. На мгновение ее лицо делается бледным и перепуганным. Я присаживаюсь перед ней и кладу руки на плечи.
– Что с тобой? – выдыхаю я. – Где остальные? Что‑то случилось?
– Я... – Ла умолкает и качает головой.
– Ты не ранена? – Я выпрямлюсь, не убирая рук с ее плеч. Я не вижу крови, но чувствую, что Ла дрожит. Она открывает рот и снова закрывает его. Глаза у нее широко распахнутые и пустые.
– Ла! Ну, скажи же!
Я касаюсь ее лица, слегка встряхиваю Ла, чтобы вывести из этого состояния. И при этом мои пальцы случайно соскальзывают за ее левое ухо.
У меня останавливается сердце. Ла вскрикивает и отдергивается. Но я крепко держу ее за шею. Теперь она брыкается и извивается, пытаясь вырваться из моей хватки.
– Прочь от меня! – шипит она.
Я ничего не говорю. Не могу. Все мои силы сейчас вложены в руки, в пальцы. Ла сильна, но я застала ее врасплох, и мне удается рывком вздернуть ее на ноги и прижать спиной к каменной колонне. Я зажимаю ее шею в сгибе локтя, вынуждая кашляющую Ла повернуться влево.
Я смутно осознаю слова Корал:
 – Лина, ты что такое делаешь?!
Я отбрасываю волосы Ла с ее лица, и открывается ее шея, белая и красивая.
Я вижу лихорадочное биение ее пульса – точно под аккуратным трехзубым шрамом на шее.
Метка процедуры. Настоящая.
Ла исцелена.
Последние несколько недель проходят передо мной: спокойствие Ла, перемены в ее характере. То, что она отрастила длинные волосы и каждый день старательно зачесывала их наперед.
– Когда? – хриплю я. Я все еще держу ее горло в захвате. Что‑то черное и древнее поднимается во мне. – Предательница!
– Отпусти! – тяжело дыша, требует Ла. Ее левый глаз закатывается назад, чтобы взглянуть на меня.
– Когда? – повторяю я и слегка придавливаю горло. Ла вскрикивает.
– Ладно, ладно! – говорит она, и я немного ослабляю давление. Но продолжаю прижимать Ла к камню. – Декабрь, – хрипит она. – Балтимор.
У меня голова идет кругом. Ну конечно. Это именно Ла я слышала немного раньше. Слова регулятора предстают передо мной в новом, ужасном значении: «Не представляю, как ты так долго живешь среди этой мерзости...» И ее ответ: «Это нелегко».
– Почему? – выдавливаю я. Ла не торопится отвечать, и я снова стискиваю ее. – Почему?
Ла начинает говорить, хрипло и безудержно:
– Они были правы, Лина. Теперь я это знаю. Подумай обо всех тех людях в лагере, в Диких землях они словно животные. Это не счастье.
– Это свобода, – говорю я.
– Да ну? – Глаз Ла огромен. Зрачок расплылся на всю радужку. – Ты свободна, Лина? Это та жизнь, которой ты желала?
Я не могу ответить.
Гнев – словно вязкий темный ил, словно приливная волна, поднимающаяся в моей груди и в горле.
Голос Ла переходит во вкрадчивый шепот, подобный шуршанию змеи в траве:
– Лина, еще не поздно. Не важно, что ты сделала на другой стороне. Мы сотрем это, мы начнем с чистого листа. В этом вся суть. Мы можем убрать это все: прошлое, боль, всю твою борьбу с трудностями. Ты можешь начать сначала.
Секунду мы смотрим друг на друга. Ла тяжело дышит.
– Все? – спрашиваю я.
Ла пытается кивнуть и кривится, снова натолкнувшись на мой локоть.
– Страх. Несчастье. Мы можем убрать это.
Я ослабляю давление. Ла жадно втягивает воздух. Я наклоняюсь к самому ее лицу и произношу то, что однажды, целую жизнь назад, сказала мне Хана:
– Видишь ли, нельзя быть счастливым без того, чтобы иногда бывать несчастным.
Лицо Ла застывает. Я предоставляю ей достаточно места для маневра и, когда она собирается броситься на меня, ловлю ее за запястье и заворачиваю руку за спину, вынуждая Ла согнуться пополам. Я толкаю ее на землю и прижимаю коленом.
– Лина! – кричит Корал. Я не обращаю на нее внимания. Одно‑единственное слово стучит у меня в висках: «Предательница. Предательница. Предательница».
– Что с остальными? – спрашиваю я.
Мой голос, зажатый в паутине гнева, звучит пронзительно и сдавленно.
– Слишком поздно, Лина. – Лицо Ла наполовину втиснуто в землю, но она все равно изгибает губы в кошмарной зловещей ухмылке.
Хорошо, что у меня нет ножа. Я всадила бы его ей в шею. Я думаю об улыбающейся, смеющейся Рэйвен.
«Ла может пойти с нами. Она – просто‑таки ходячий талисман на удачу».
Я думаю о Тэке, разделяющем свой хлеб и отдающем Ла большую часть, когда она жалуется, что голодна. Мое сердце крошится, словно мел, и мне одновременно хочется и закричать, и разрыдаться.
«Мы доверяли тебе!»
– Лина, – повторяет Корал.
– Я думаю... Тихо! – хрипло приказываю я. Внимание мое по‑прежнему сосредоточено на Ла. – Говори, что с ними случилось, или я тебя убью!
Ла извивается под моим весом и продолжает ухмыляться.
– Поздно! – повторяет она. – Они будут там завтра в полночь.
– Что ты несешь?
Смех клокочет в горле Ла.
– Ты не думала, что это закончится, да? Ты не думала, что мы позволим тебе поиграть в свой маленький лагерь, в эту грязь...
Я заворачиваю ее руку на дюйм ближе к лопаткам. Ла вскрикивает, а потом продолжает быстро говорить:
– Десять тысяч солдат, Лина. Десять тысяч солдат против тысячи голодных, измученных жаждой, больных, неорганизованных неисцеленных. Вас сметут. Уничтожат. Тьфу!
Кажется, меня сейчас стошнит. Голова словно ватная. Я смутно осознаю, что Корал снова что‑то говорит мне. Мне требуется мгновение, чтобы ее слова пробились сквозь мрак, сквозь бесцветное эхо у меня в голове.
– Лина, кажется, кто‑то идет!
Едва Корал успевает произнести эти слова, как за угол заворачивает регулятор – вероятно, тот самый, с которым мы видели Ла, – произнося:
– Извини, что так долго. Сарай был заперт...
Он умолкает, увидев нас с Корал и Ла на земле. Корал кричит и кидается на него, но получается у нее неуклюже. Регулятор отшвыривает ее, и я слышу негромкий треск, когда голова девушки сталкивается с одной из каменных колонн портика. Регулятор бросается вперед, метя своим фонариком в лицо Корал. Девушка едва‑едва успевает увернуться, и фонарик разбивается об каменную колонну и гаснет.
Регулятор вкладывает в это движение слишком много веса и теряет равновесие. Это дает Корал  достаточно времени, чтобы проскочить мимо него, дальше от колонны. Она пошатывается и явно нетвердо держится на ногах. Корал пытается повернуться к нему лицом, но вместо этого хватается за затылок, регулятор удерживается на ногах и тянет руку к поясу. Пистолет.
Я вскакиваю. Делать нечего – приходится отпустить Ла. Я кидаюсь к регулятору и обхватываю его за пояс. Мой вес и инерция движения сбивают нас обоих с ног, и мы вместе падаем на землю и перекатываемся. Наши руки и ноги перепутываются. Я ощущаю во рту вкус его формы и пота и чувствую тяжесть пистолета, упирающегося в мое бедро.
Сзади раздается вскрик и глухой удар упавшего наземь тела. Только бы это была Ла, а не Корал!
Затем регулятор вырывается и, грубо отпихнув меня, кое‑как поднимается. Лицо у него красное, и дышит он тяжело. Он крупнее меня и сильнее, но в плохой форме – я быстрее его. Регулятор шарит рукой у пояса, но я оказываюсь на ногах быстрее, чем он успевает достать пистолет из кобуры. Я хватаю его за запястье, и он издает вопль досады.
Грохот.
Пистолет выстреливает. Звук этот столь неожиданный, что меня встряхивает. Я чувствую, как он звоном отдается у меня в зубах. Я отпрыгиваю назад. Регулятор вскрикивает от боли и падает. По его левой штанине расплывается темное пятно, и регулятор перекатывается на спину, сжимая руками бедро. Лицо его искажено и покрыто потом. Пистолет все еще в кобуре – самострел.
Я делаю шаг вперед и отнимаю у регулятора пистолет. Он не сопротивляется. Он вздрагивает и стонет, повторяя:
– Черт, черт!
– Ты что делаешь, черт побери?
Я стремительно разворачиваюсь. Ла стоит, дыша, и смотрит на меня. За ней я вижу Корал, лежащую на земле. Ее голова покоится на руке, а ноги под жаты к животу. У меня останавливается сердце. Только бы она была жива! Потом я замечаю, что веки Корал вздрагивают и рука подергивается. Она стонет. Уф, жива.
Ла делает шаг ко мне. Я поднимаю пистолет и прицеливаюсь в нее. Она застывает.
– Эй, ты что? – Голос Ла звучит тепло, непринужденно, по‑дружески. – Не делай глупостей, хорошо? Не стоит.
– Я знаю, что делаю, – говорю я. Я сама удивляюсь тому, как тверда моя рука. Я удивляюсь тому, что все это – запястье, пальцы, пистолет – принадлежит мне.
Ла выдавливает из себя улыбку.
– Помнишь старый хоумстид? – спрашивает она плавно, словно колыбельную поет. – Помнишь, как мы с Блу нашли тебя в чернике?
– Не смей меня спрашивать, что я помню! – шиплю я. – И не смей говорить про Блу! – Я взвожу курок. Ла вздрагивает. Улыбка исчезает с ее лица.
Это было бы так легко. Нажать и все. Пиф‑паф.
– Лина, – произносит Ла, но я не даю ей договорить. Я делаю еще шаг, сокращая расстояние между нами, потом хватаю ее за шею и притягиваю к себе. Дуло револьвера упирается ей в подбородок. Ла закатывает глаза, словно испуганная лошадь. Она сопротивляется, дрожит, пытается вырваться.
– Стоять! – приказываю я не своим голосом. Ла обмякает – вся, кроме глаз: полные ужаса глаза мечутся – то на меня, то в небо.
Нажать и все. Одно простое движение.
Я чувствую дыхание Ла, горячее и неприятное.
Я отталкиваю Ла. Она падает, хватая воздух ртом, как будто я ее душила.
– Уходи, – говорю я. – Забирай его, – я указываю на регулятора, который все еще стонет, держась за бедро, – И уходи.
Ла нервно облизывает губы, бросает быстрый взгляд на лежащего на земле мужчину.
– Пока я не передумала, – добавляю я.
После этого Ла больше не колеблется. Она приседает, забрасывает руку регулятора себе на плечо и помогает ему подняться. Черное пятно на его брюках расплылось от середины бедра до колена. Я ловлю себя на жестокой надежде, что он истечет кровью прежде, чем они сумеют найти помощь.
– Пойдем, – шепчет ему Ла, не отрывая взгляда от меня. Я смотрю, как они с регулятором ковыляют прочь. Каждый шаг регулятора сопровождается вскриком боли. Когда они исчезают в темноте, я перевожу дыхание. Обернувшись, я вижу, что Корал сидит на земле, потирая голову.
– Я в порядке, – говорит она, когда я подхожу, чтобы помочь ей встать. Она поднимается, пошатываясь. Моргает несколько раз, словно что‑то мешает ей смотреть.
– Ты точно можешь идти? – уточняю я. Корал  кивает.
– Тогда пошли, – говорю я. – Нам надо выбираться отсюда.
Ла с регулятором сдадут нас при первой же возможности. Если мы не поторопимся, нас в любую минуту могут окружить. При мысли о том, что всего лишь несколько дней назад Тэк разделил свой обед с Ла и Ла приняла от него еду, я задыхаюсь от ненависти.
К счастью, мы добираемся до пограничной стены, не напоровшись на патрули, и находим ржавую металлическую лестницу, ведущую на подмостки для часовых, ныне пустые. Должно быть, сейчас мы находимся на самом южном конце города, очень близко от лагеря, а силы безопасности сосредоточены в более популярных районах Уотербери.
Корал поднимается по лестнице, покачиваясь. Я иду позади, стараясь проследить, чтобы она не упала. Но она отказывается от моей помощи и отдергивается, когда я кладу руку ей на спину. За эти несколько часов мое уважение к Корал возросло десятикратно. Когда мы добираемся до подмостков, отдаленный вой сирены, наконец, умолкает, и внезапная тишина кажется даже более жуткой – безмолвным криком.
Спуститься с другой стороны стены куда сложнее. От верха до ее подножия добрых футов пятнадцать, а внизу крутой каменистый склон. Я иду первой – слезаю, перебирая руками, по одному из неработающих прожекторов. Когда я разжимаю пальцы и падаю на землю, то скольжу еще несколько футов, приземляюсь на колени и чувствую, как гравий вгрызается в тело сквозь ткань джинсов. Корал движется за мною следом бледная и сосредоточенная. При приземлении  она вскрикивает от боли.
Не знаю, чего я ждала – наверное, боялась, что танки уже здесь, что мы найдем лагерь охваченным огнем и хаосом, – но раскинувшийся перед нами лагерь выглядит точно так же, как всегда: обширное, изрытое ямами пространство, полное островерхих палаток и укрытий. За ним, на другой стороне долины, поднимаются скалы, увенчанные раскидистыми черными деревьями.
– Как ты думаешь, сколько у нас времени? – спрашивает Корал. Я знаю, что она имеет в виду – времени до подхода войск.
– Недостаточно, – отвечаю я.
Мы, молча, идем к окраинам лагеря: пройти по периметру будет быстрее, чем пытаться отыскать путь среди мешанины людей и палаток. Русло реки все еще сухое. Очевидно, план провалился. Рэйвен и остальным не удалось устранить дамбу – не то чтобы это имело особое значение при нынешнем раскладе...
Все эти люди... измученные жаждой, изнуренные, ослабевшие. Их легче будет отправить в загон.
И, конечно же, куда легче убить.
К тому времени, как мы добираемся до лагеря Пиппы, у меня настолько пересыхает в горле, что я едва могу глотать. Когда Джулиан бросается мне навстречу, я какое‑то мгновение не узнаю его лица – это лишь совокупность беспорядочных очертаний и теней.
За ним отворачивается от костра Алекс. Он встречается со мною взглядом и движется ко мне, приоткрыв рот, протянув руки. Все во мне застывает, и я понимаю, что прощена, и тоже протягиваю руки – к нему.
– Лина! – Джулиан заключает меня в объятия и я прихожу в себя и прижимаюсь щекой к его груди. Алекс, должно быть, добежал до Корал. Я слышу, как он что‑то бормочет ей, и, отодвигаясь от Джулиана, я вижу, как Алекс ведет Корал к одному из костров. А на мгновение я была совершенно уверена, что он бежит ко мне...
– Что случилось? – спрашивает Джулиан, беря мое лицо в ладони и наклоняясь так, что мы смотрим почти глаза в глаза. – Брэм сказал нам...
– Где Рэйвен? – обрываю его я.
– Я здесь.
Рэйвен выплывает из темноты, и внезапно меня окружают со всех сторон: Брэм, Хантер, Тэк и Пиппа – все говорят одновременно, забрасывая меня вопросами.
Рука Джулиана обвивает мою талию. Хантер предлагает мне хлебнуть из пластиковой фляги, уже почти пустой. Я с благодарностью принимаю ее.
– Что с Корал?
– Лина, у тебя кровь!
– О господи, что стряслось?
– Нет времени. – Вода помогла, но все равно слова дерут мне горло. – Надо уходить. Собрать всех, кого сможем, и...
– Эй, эй, по тише! – Пиппа поднимает руки. Одна половина ее лица освещена огнем, вторая скрыта тьмой. Я думаю про Ла, и меня мутит. Половина личности, двуликая предательница.
– Давай‑ка сначала, – требует Рэйвен.
– Нам пришлось драться, – сообщаю я. – Пришлось пробраться внутрь.
– Мы думали, вас схватили! – говорит Тэк. Я вижу, что он взволнован, как и все остальные. Вся группа словно наэлектризована. – После засады...
– Засады? – резко переспрашиваю я. – В каком смысле – засады?
– Мы так и не справились с дамбой, – поясняет Рэйвен.
– Алекс с Вистом провернули свой взрыв, как надо. Мы были уже в какой‑то полудюжине футов от стены, когда нас начали окружать регуляторы. Такое впечатление, будто они нас ждали. Нас бы повязали, если бы Джулиан не заметил их перемещение и не поднял тревогу своевременно.
Алекс присоединяется к группе. Корал неуклюже встает, сжимает губы. Никогда еще я не видела ее такой красивой. У меня снова сжимается сердце. Я понимаю, почему она нравится Алексу.
Возможно даже, почему он ее любит.
– Мы прорвались обратно, – вступает своим высоким голосом Пиппа.  – Потом появился Брэм. Мы стали спорить, идти ли...
– Где Дэни? – Я лишь сейчас замечаю, что ее нет в группе.
– Погибла, – коротко отвечает Рэйвен, не глядя мне в глаза. – А Ла схватили. Мы не сумели вовремя добраться до них.
Я чувствую очередной приступ тошноты. Я обхватываю себя руками, словно пытаясь утрамбовать тошноту обратно.
– Ла не схватили, – говорю я. Получается резко и отрывисто. – И они действительно вас ждали. Регуляторы. Это была ловушка.
Мгновение все молчат. Рэйвен с Тэком переглядываются. Алекс говорит первым:
– Ты о чем это?
Он впервые после той ночи на берегу ручья, когда регуляторы сожгли наш лагерь, обращается непосредственно ко мне.
– Ла ‑ не то, за что мы ее принимали, – сообщаю я. – Не та, за кого принимали. Ее исцелили.
И снова молчание. Минута потрясенного, пронзительного молчания.
Наконец Рэйвен вспыхивает:
– Откуда ты знаешь?!
– Я видела метку, – поясняю я. Внезапно я чувствую себя совершенно обессиленной. – И она мне сама сказала.
– Этого не может быть! – говорит Хантер. – Я был с ней... Мы вместе пришли в Мэриленд...
– Может, – медленно произносит Рэйвен. – Она мне говорила, что на некоторое время отбилась от группы и бродила от одного хоумстида к другому. Но она отсутствовала всего несколько недель!
– Хантер смотрит на Брэма в поисках подтверждения.
Брэм кивает.
– Этого вполне достаточно, – негромко произносит Джулиан. Алекс бросает на него свирепый взгляд. Но Джулиан прав: этого вполне достаточно.
– Продолжай, Лина, – сдавленным голосом произносит Рэйвен.
– Они вводят войска, – говорю я. Как только эти слова срываются с моих губ, у меня возникает такое ощущение, будто я получила удар в солнечное сплетение.
И снова молчание.
– Сколько? – нетерпеливо спрашивает Пиппа.
– Десять тысяч, – едва выговариваю я.
Все ахают. Пиппа сверлит меня взглядом.
– Когда?
– Меньше чем через сутки, – сообщаю я.
– Если она сказала правду, – вмешивается Брэм.
Пиппа запускает руку в волосы, и они встают торчком, словно колоски.
– Я не верю, – говорит она, но почти сразу же добавляет: – Я опасалась, что нечто в этом духе может произойти.
– Я ее убью, – негромко произносит Хантер.
– Что нам теперь делать? – Рэйвен адресует свой вопрос Пиппе.
Пиппа мгновение молчит, глядя в огонь. Потом встряхивается.
– Ничего, – твердо произносит она и обводит присутствующих взглядом: Тэк, Рэйвен, Хантер, Брэм, Бист, Алекс, Корал, Джулиан. В конце концов, она смотрит мне в глаза, и я невольно отвожу взгляд. В Пиппе словно закрылась какая‑то дверь. На этот раз она не расхаживает из стороны в сторону. – Рэйвен, вы с Тэком поведете группу на явку рядом с Хатфордом. Саммер мне рассказала, как туда добраться. Через несколько дней туда придут связные от сопротивления. Вы их там подождете.
– А ты? – спрашивает Бист.
Пиппа выходит из круга, идет в укрытие с тремя стенами и направляется к старому холодильнику.
– Я сделаю здесь, что смогу, – отвечает она.
Все принимаются говорить одновременно.
– Я остаюсь с тобой, – заявляет Бист.
– Пиппа, это самоубийство! – взрывается Тэк.
– Ты не справишься с десятитысячным войском, – говорит Рэйвен. – Вас затопчут, как...
Пиппа поднимает руку.
– Я не намерена драться, – говорит она. – Я приму все меры, чтобы распространить известие о случившемся. Я попытаюсь очистить лагерь.
– На это нет времени! – подает голос Корал. Он звучит пронзительно. –  Войска уже в пути... Нет времени вывести всех, нет времени распространить...
– Я же сказала, что сделаю, что смогу, – отрезает Пиппа. Она снимает висящий на шее ключ, открывает холодильник и принимается доставать с темных полок продукты и медикаменты.
– Мы не уйдем без тебя! – упрямо заявляет Бист. – Мы останемся. Поможем тебе очистить лагерь.
– Вы сделаете то, что я прикажу, – отвечает Пиппа, не поворачиваясь к нему. Она приседает и начинает извлекать одеяла из‑под скамьи.  – Вы отправитесь в безопасное место и будете ждать людей из сопротивления.
– Нет, – отрезает Бист. – Я не пойду.
Их взгляды встречаются. Между ними происходит безмолвный диалог, и в конце концов Пиппа кивает.
– Ладно, – говорит она. – Но остальным надо уходить, немедленно.
– Пиппа... – пытается протестовать Рэйвен.
Пиппа выпрямляется.
– Никаких споров, – говорит она. Теперь я понимаю, у кого Рэйвен научилась твердости и манере руководить людьми. – Корал права в одном, – негромко продолжает Пиппа. – Времени нет. Я желаю, чтобы вы вышли через двадцать минут. – Она снова обводит нас взглядом. – Рэйвен, бери припасы, которые вам могут понадобиться. До явки день пути – или больше, если вам придется уходить от солдат. Тэк, пойдем со мной. Я нарисую тебе карту.
Группа рассыпается. То ли причина в изнеможении, то ли в страхе – но происходящее кажется мне сном. Тэк с Пиппой присели над чем‑то и жестикулируют. Рэйвен заворачивает продукты в одеяла и перевязывает тюки старой веревкой. Хантер уговаривает меня выпить еще воды. А потом внезапно Пиппа гонит нас прочь. Идите, идите!
Луна освещает извилистые тропы на склоне холма, рыжевато‑коричневые и сухие – словно в засохшую кровь ступаешь. Я бросаю последний взгляд на лагерь, на море переплетающихся теней, на всех этих людей, которые даже не знают, что к ним приближаются винтовки, бомбы и солдаты.
Должно быть, Рэйвен тоже это ощущает: новый ужас в воздухе, близость смерти. Так, должно быть, чувствует себя животное, попавшее в ловушку. Рэйвен поворачивается и кричит:
– Пиппа! Пиппа! – Ее голос разносится над голым склоном. Пиппа стоит у начала тропы и смотрит на нас. Рядом с ней стоит Бист. Пиппа держит фонарик.
Он подсвечивает ее лицо снизу, и игра света и  делает его словно бы высеченным из камня.    
– Идите! – отвечает Пиппа. – Не волнуйтесь. Я встречусь с вами на явке.
Рэйвен еще несколько секунд смотрит на нее, потом начинает поворачивать обратно.
Тут Пиппа добавляет:
– Но если меня не будет больше трех дней – не ждите!
Ее голос остается абсолютно спокойным. И теперь я понимаю, что я увидела в ее глазах. Это было не спокойствие. Это было смирение с судьбой.
Это был взгляд человека, знающего, что ему предстоит умереть.
Мы оставляем Пиппу позади, в темных, многолюдных недрах лагеря. Тем временем на густо‑синем небе появляются первые лучи солнца, а винтовки подступают все ближе, со всех сторон.

Хана

В субботу утром я наношу визит в Диринг Хайлендс. Это превратилось уже почти в рутину. Я рада, что не увидела Грейс – улицы пустынны, безмолвны, окутаны утренним туманом, – и рада, что полки погреба заполняются.
Вернувшись домой, я принимаю слишком горячий душ, пока моя кожа не розовеет. Я тщательно моюсь и вычищаю все из‑под ногтей, как будто запах Хайлендса и живущих там людей мог пристать ко мне. Но мне никакие меры предосторожности не будут лишними. Если Касси сочли неполноценной потому, что она подхватила болезнь, или потому, что Фред ее в этом заподозрил, я могу лишь догадываться, что он сделает со мной и моей семьей, если обнаружит, что исцеление сработало не полностью.
Мне нужно знать, непременно нужно знать, что случилось с Кассандрой.
Фред сегодня играет в гольф с несколькими десятками деятелей, которые жертвовали деньги на его избирательную кампанию и поддерживали его, в том числе и с моим отцом. Мать встречается в клубе с миссис Харгроув, чтобы вместе пообедать. Я весело машу родителям вслед, а потом полчаса убиваю впустую ‑ я места себе не нахожу и потому не могу смотреть телевизор или еще что‑нибудь делать, просто расхаживаю по дому.
Когда проходит достаточно времени, я беру окончательный список приглашенных и план посадки гостей и сую их в папку. Нет никакого смысла скрывать, куда я направляюсь, так что я зову Рика, брата Тони, и жду у парадного крыльца, пока он выведет машину.
– К Харгроувам, пожалуйста, – бодро говорю я, усаживаясь в машину.
Я пытаюсь не ерзать. Не хватало еще, чтобы Рик заметил, что я нервничаю. Мне не нужны расспросы. Но Рик вообще не обращает на меня внимания. Он следит за дорогой. Его лысая голова, угнездившаяся в воротнике рубашки, напоминает мне розовое яйцо‑ переросток.
У дома Харгроувов на подъездной дорожке нет ни одной из трех машин. Пока что все идет хорошо.
– Подожди здесь, – говорю я Рику. – Я ненадолго.
Мне открывает дверь девушка, одна из здешнего штата прислуги. Она всего лишь на несколько лет старше меня, но у нее на лице постоянно одно и то же выражение – тупой подозрительности, как у собаки, которую слишком часто пинали в голову.
Увидев меня, она ойкает и застывает в нерешительности – явно никак не может сообразить, следует ли меня впускать.
Я мгновенно начинаю говорить:
– Я приехала сразу же, как только смогла! Можете себе представить – моя мама забыла принести планы на ланч! Миссис Харгроув нужно ознакомиться с планом посадки гостей, конечно же.
Девушка снова ойкает. Хмурится.
– Но миссис Харгроув нет дома. Она в клубе.
Я испускаю стон и изображаю крайнюю степень удивления:
– Но мама сказала, что они собираются пообедать вместе, и я подумала, что...
– Они в клубе, – нервничая, повторяет девушка. Она хватается за этот клочок информации, как за спасательный трос.
– Ну как же я сглупила! – восклицаю я. – И, конечно же, у меня теперь нет времени ехать в клуб. Может, я просто оставлю бумаги для миссис Харгроув?..
– Я могу их передать, если хотите, – предлагает девушка.
– Нет‑нет, не стоит, – поспешно говорю я. Я облизываю губы.  – Если вы меня впустите на минутку, я напишу миссис Харгроув записку. Столы шесть и восемь, возможно, придется поменять местами, и я уверена, что мистера и миссис Кимбл...
Девушка отступает, давая мне дорогу.
– Конечно, – говорит она, открывая дверь чуть шире, чтобы впустить меня.
Я прохожу мимо нее. Хотя я много раз бывала у Харгроувов, в отсутствие хозяев дом кажется другим. В большинстве комнат темно и так тихо, что я слышу потрескивание ступеней наверху и шорох ткани в нескольких комнатах отсюда. У меня на руках проступает гусиная кожа. Это из‑за прохлады в прихожей, но еще и от ощущения, которое наводит это место – как будто весь дом затаил дыхание, ожидая бедствия.
Теперь, когда я попала внутрь, я не уверена, с чего начать. Фред, должно быть, хранит документы о своей свадьбе с Кассии, возможно, о разводе тоже. Я никогда не бывала у него в кабинете, но Фред указал мне на него во время моего первого визита, и существует немалая вероятность, что все его документы именно там. Но, сперва надо избавиться от девушки.
– Спасибо большое, – говорю я, когда она проводит меня в гостиную, и лучезарно улыбаюсь. – Я просто присяду тут и напишу записку. Вы скажете миссис Харгроув, что планы на кофейном столике, хорошо?
Я надеялась, что она поймет намек и уйдет, но девушка просто кивает и остается стоять, безмолвно взирая на меня.
Я принимаюсь импровизировать, подыскивать предлог:
– Не могли бы вы оказать мне услугу? Раз уж я уже здесь, не могли бы вы сходить наверх и попытаться отыскать образцы цветов, которые мы давали миссис Харгроув на время? Флорист хочет получить их обратно. А миссис Харгроув говорила, что она оставит их для меня в спальне – возможно, на столе или еще где‑нибудь.
– Образцы цветов?..
– Да, такая большая книжка, – поясняю я. А потом добавляю, поскольку девушка так и продолжает стоять: – Я подожду здесь, пока вы их найдете.
Наконец она оставляет меня одну. Я жду, чтобы она поднялась по лестнице, прежде чем отважиться вернуться в коридор.
Дверь в кабинет Фреда закрыта, но, на мое счастье, не заперта. Я проскальзываю внутрь и тихо закрываю дверь. Во рту у меня пересохло, а сердце готово выскочить из груди. Мне приходится напомнить себе, что я не сделала ничего плохого. Во всяком случае, пока что. Формально это и мой дом тоже – ну, или очень скоро им будет.
Я ощупываю стену в поисках выключателя. Это риск – свет будет виден в щель под дверью, – но, если я примусь шарить тут в темноте, переворачивая мебель, слуги прибегут сюда еще быстрее.
В комнате господствуют большой стол и кожаное кресло с прямой спинкой. Я узнаю один из призов, завоеванных Фредом в гольфе, и серебряное пресс‑папье, стоящие на книжных полках – пустых, помимо этих двух предметов. В углу большой металлический канцелярский шкаф. Рядом с ним, на стене – большая картина, портрет мужчины, возможно, охотника, стоящего в окружении разнообразных звериных туш, и я поспешно отвожу взгляд.
Я направляюсь к канцелярскому шкафу – он тоже не заперт. Я продираюсь через множество финансовых документов – выписок из банковских счетов, налоговых вычетов, квитанций и расписок о взносе депозита – примерно за последние лет десять. В одном из ящиков информация о служащих, включая фотокопии удостоверений личности персонала. Девушку, впустившую меня, зовут Элеанор Леттери, и она моя ровесница.
А потом, в дальней части самого нижнего ящика я нахожу, что искала: неподписанный конверт, а в нем – свидетельства о рождении и о браке Касси. Никаких документов, удостоверяющих развод, нет ‑ только сложенное вдвое письмо, напечатанное на плотной почтовой бумаге.
Я быстро просматриваю начало. «Данное письмо касается физического и психического состояния Кассандры Меланеи Харгроув, урожденной О'Доннел, вверенной моему попечению...»
Я слышу шаги, быстро движущиеся к кабинету. Я впихиваю папку на место, ногой задвигаю ящик и сую письмо в задний карман, благодаря бога, что я додумалась надеть джинсы. Я хватаю со стола ручку. Когда Элеанор распахивает дверь, я победно взмахиваю ручкой прежде, чем она успевает заговорить.
– Нашла! – радостно восклицаю я. – Представляете, я даже не додумалась прихватить с собой ручку! У меня сегодня не мозги, а каша.
Элеанор мне не верит. Я это вижу. Но она не может прямо обвинить меня.
– Там нет книги цветов, – медленно произносит она. – Никакой нет книги нигде, куда я могла заглянуть. Очень странно.
Струйка пота ползет между моими грудями. Я вижу, как Элеанор обшаривает кабинет взглядом, словно выискивая, не нарушен ли где порядок и все ли на своих местах.
– Думаю, сегодня мы все всё перепутали. Извините.
Мне приходится проталкиваться мимо Элеанор, отодвигать ее с дороги. Я чуть не забываю нацарапать записочку миссис Харгроув. «Вам на утверждение»,  – пишу я, хотя на самом деле меня мало волнует, что она думает. Пока я пишу, Элеанор стоит у меня над душой, словно подозревает, что я собираюсь что‑то украсть.
Она опоздала.
Вся операция заняла каких‑нибудь десять минут. Рик еще даже не выключил двигатель. Я ныряю в машину.
– Домой, – распоряжаюсь я. Пока Рик выводит машину с подъездной дорожки, я, кажется, замечаю Элеанор, смотрящую на меня из окна.
Безопаснее было бы подождать, пока я не окажусь дома, но я не могу удержаться и разворачиваю письмо. Я внимательнее присматриваюсь к шапке на фирменном бланке. «Шон Перлин, доктор медицины, руководитель отдела хирургии, Портлендские лаборатории».
Письмо короткое.
        «Тому, кого это может касаться.       
        Данное письмо касается физического и психического состояния Кассандры Меланеи Харгроув, урожденной О'Доннел, вверенной моему попечению и наблюдению в течение девяти дней.       
        По моему мнению, как профессионала, миссис Харгроув страдает острыми галлюцинациями, спровоцированными сильной психической нестабильностью. У нее наблюдается фиксация на мифе про Синюю Бороду и связанный с ним страх преследования. Она глубоко невротизирована, и улучшение, на мой взгляд, маловероятно.       
        Ее состояние носит дегенеративный характер. Возможно, оно было спровоцировано определенным химическим дисбалансом, случившимся в результате процедуры, хотя сказать что‑либо точно невозможно».       
Я несколько раз перечитываю письмо. Значит я была права: с Касси действительно что‑то было неладно. Она повредилась в рассудке. Возможно, из‑за процедуры, как это случилось с Уиллоу Маркс. Странно, что никто этого не заметил до того, как она вышла замуж за Фреда, но, думаю, иногда такие вещи происходят постепенно.
Но мои завязанные узлом внутренности никак не желают развязываться. За отточенным слогом врача скрывается отдельное послание – послание страха.
Я вспоминаю историю Синей Бороды – историю мужчины, красивого принца, который держал одну из дверей своего прекрасного замка запертой. Он сказал своей молодой жене, что она может входить в любую комнату, кроме этой. Но однажды любопытство одолело ее, и она обнаружила, что в комнате висят тела мертвых женщин. Когда принц обнаружил, что жена нарушила его приказ, он добавил ее к этой ужасной, кровавой коллекции.
В детстве я боялась этой сказки: сваленные в кучу выпотрошенные тела, бледные руки, невидящие глаза...
Я аккуратно сворачиваю письмо и прячу обратно в задний карман. Я веду себя как дура. Касси была дефективной, как я и думала, и у Фреда имелись все основания развестись с ней. Из того, что она больше не числится в системе, вовсе не следует, что с ней произошло что‑то ужасное. Возможно, это просто административная ошибка.
Но всю дорогу до дома я не могу выбросить из головы странную улыбку Фреда и то, как он произнес: «Касси задавала слишком много вопросов».
И меня одолевают непрошеные, нежеланные мысли. А что, если Касси вправду было чего бояться?

Лина

Первую половину дня мы не видим никаких признаков присутствия войск, и я начинаю задумываться – а вдруг Ла соврала? У меня зарождается надежда. Возможно, никакого нападения на лагерь не случится и с Пиппой все будет в порядке. Конечно, все равно останется проблема с треклятой речкой, но Пиппа придумает, как ее решить. Она как Рэйвен – рождена, чтобы выживать.
Но в середине дня мы слышим отдаленные выкрики. Тэк вскидывает палец и жестом призывает к молчанию. Мы застываем, а потом, по мановению руки Тэка, рассеиваемся по лесу. Джулиан хорошо освоился в Диких землях, в том числе обладает умением прятаться. Вот только что он стоял рядом со мной – а в следующую секунду он уже растворяется в небольшой купе деревьев. Остальные исчезают столь же быстро.
Я ныряю за старую бетонную стену, которую словно сбросили непонятно откуда. Интересно, от какой она постройки? Внезапно мне вспоминается история, которую рассказывал Джулиан, когда мы вместе сидели под замком, – про девочку Дороти, у которой домик унесло торнадо, и она приземлилась в волшебной стране.
Выкрики делаются громче. К ним добавляется звяканье оружия и ритмичный топот тяжелых ботинок. Я ловлю себя на том, что фантазирую: вот бы нас тоже унесло прочь – всех нас, всех зараженных, всех, вышвырнутых из нормального общества, – чтобы нас подхватило ветром, и мы очутились где‑то в другом месте.
Но мы не в сказке. В Диких землях апрель, и мои отсыревшие теннисные туфли увязают в черной грязи, и вокруг тучи мошки, и надо затаить дыхание и ждать.
Войска в нескольких сотнях футов от нас. Они идут по пологому склону и переходят ручеек. Отсюда, с возвышения, нам отлично видна длинная колонна солдат; военная форма мелькает между деревьев. Постоянно изменяющийся узор молодой листвы сливается с движущейся, расплывчатой массой мужчин и женщин в камуфляже, с автоматами и слезоточивым газом. Кажется, что им нет конца.
Наконец поток солдат иссякает, и мы по безмолвному взаимопониманию собираемся и снова двигаемся в путь. Тишина тревожна и напряженна. Я стараюсь не думать о людях в лагере, собранных в земляной чаше, как в ловушке. Мне вспоминается старое выражение «все равно, что стрелять в рыбу в бочке» – и меня охватывает безудержное и неуместное желание рассмеяться. Вот что они такое, все эти заразные – рыбы с безумными глазами и белыми брюшками, рвущиеся к солнцу, уже все равно, что мертвые.
Путь до явки занимает у нас чуть менее двенадцати часов. Солнце совершило полный оборот и теперь уходит за деревья, расползаясь на бледные желтые и оранжевые полосы. Этот закат напоминает мне яйца‑пашот, которые готовила мне мама, когда я в детстве болела, – как желток расползался по тарелке, яркий, поразительно золотой, – и меня охватывает болезненная тоска по дому. Я даже толком не понимаю, то ли я скучаю по матери, то ли просто по прежней привычной жизни, в которой была школа, свободные от занятий дни и правила, обеспечивающие мне безопасность, пределы и границы, время купания и комендантский час. Простая жизнь.
Явка отмечена небольшой деревянной постройкой размером с уличный сортир, снабженный грубо сколоченной дверью. Постройка явно собрана из обломков, оставшихся после бомбардировки. Когда Тэк с усилием открывает дверь с заржавевшими петлями – они тоже исковерканы и согнуты, – мы видим несколько ступенек, уходящих в темную дыру.
– Стойте. – Рэйвен приседает, копается в одном из тюков, полученных от Пиппы, и достает фонарик.
– Я пойду первой.
В воздухе пахнет плесенью и еще чем‑то кисло‑ сладким, не пойму чем. Мы спускаемся следом за Рэйвен по крутым ступеням. Она обводит лучом фонарика комнату, на удивление просторную и чистую: полки, несколько шатких столов, керосинка. За керосинкой темнеет еще один дверной проем, вход в дополнительные комнаты. У меня на миг теплеет в груди. Это место напоминает мне хоумстид неподалеку от Рочестера.
Здесь где‑то должны быть фонари.
– Рэйвен делает несколько шагов. Свет зигзагом проходит по чисто подметенному бетонному полу, и я вижу пару моргающих глазок, комок серого меха. Мышь.
Рэйвен находит груду пыльных фонарей, работающих на батарейках, в углу. Чтобы изгнать из комнаты все тени, хватает трех фонарей. В обычное время Рэйвен настаивала бы на экономии энергии, но я думаю, она чувствует, как и все мы, что сегодня нам нужно как можно больше света. Иначе мысли о лагере вернутся вместе с шелковыми пальцами теней, видения всех этих людей – беспомощных, попавших в ловушку. Надо вместо этого сосредоточиться на светлой маленькой подземной комнате с ее освещенными углами и деревянными полками.
– Чуешь? – спрашивает Тэк у Брэма. Он берет один из фонарей и проходит в следующую комнату.
– Оба‑на! Точно! – восклицает он.
Рэйвен уже перерывает тюк, достает припасы. Корал нашла на одной из нижних полок большие металлические фляги с водой и теперь сидит, с благодарностью потягивая воду.
– Что это? – спрашивает Хантер.
Тэк стоит, подняв фонарь так, чтобы тот освещал ромбовидные деревянные полки.
– Старый винный погреб! – сообщает он.  – Мне показалось, что пахнет спиртным.
Две бутылки вина и бутылка виски. Тэк немедля открывает виски и делает глоток, прежде чем предложить выпивку Джулиану. Тот принимает виски, поколебавшись всего долю секунды. Я хочу запротестовать – я уверена, что Джулиан никогда прежде не пил спиртного, я буквально‑таки готова поклясться в этом, – но прежде, чем я успеваю сказать хоть слово, Джулиан делает большой глоток и каким‑то чудом умудряется проглотить виски, не подавившись.
Тэк расплывается в улыбке – с ним это редко бывает – и хлопает Джулиана по плечу.
– Все в порядке, Джулиан, – говорит он.
Джулиан вытирает рот тыльной стороной ладони.
– Неплохая штука, – говорит он, прерывисто дыша, и Тэк с Хантером смеются.
Алекс без единого слова забирает бутылку у Джулиана и делает глоток.
Вся усталость последних дней махом наваливается на меня. За Тэком, напротив полок, стоит несколько узких коек, и я буквально падаю на ближайшую.
– Я, пожалуй... – начинаю я говорить, укладываясь, поджимая колени к груди. На койке нет ни одеял, ни подушки, но у меня такое ощущение, будто я погружаюсь в нечто небесное – в облако, в пух. Нет. Это я – пушинка. Я уплываю. «Посплю немного», – хочу договорить я, но слова так и не срываются с моих губ, потому что я уже сплю.
Я просыпаюсь, тяжело дыша, в полнейшей темноте. На мгновение меня охватывает паника, мне кажется, будто я снова в подземной камере с Джулианом. Я сажусь. Сердце колотится в груди. И лишь когда я слышу бормотание Корал в углу, я вспоминаю, где нахожусь. В комнате скверно пахнет, а рядом с кроватью Корал стоит ведро. Должно быть, она его опрокинула.
Сквозь дверной проем падает клин света, и я слышу приглушенный смех из соседней комнаты.
Кто‑то накрыл меня одеялом, пока я спала. Я сбрасываю его в изножье и встаю. Понятия не имею, который сейчас час.
В соседней комнате сидят Хантер и Брэм, наклонившись друг к другу, и смеются. У них взмокший, окосевший вид выпивших. Бутылка с виски стоит между ними, почти пустая, рядом с тарелкой с остатками ужина: фасоль, рис, орехи.
Стоит мне войти в комнату, как они замолкают, и я понимаю, что они смеялись над чем‑то личным.
– Который час? – спрашиваю я, проходя к флягам с водой. Я присаживаюсь и начинаю пить прямо из горла, не давая себе труда налить воды в чашку. У меня болят колени, руки, спина; тело до сих пор, словно свинцом налито от усталости.
– Примерно полночь, – отвечает Хантер. Значит, я проспала всего несколько часов.
– А где все остальные? – интересуюсь я.
Хантер с Брэмом коротко переглядываются. Брэм пытается сдержать улыбку.
– Рэйвен с Тэком отправились поохотиться, – сообщает он, приподняв бровь. Это старая шутка, код, принятый в нашем старом хоумстиде. Рэйвен с Тэком умудрились держать свои романтические взаимоотношения в тайне почти целый год. Но как‑то раз Брэму не спалось, он пошел пройтись и застукал их, бродящих вместе. Когда Брэм наткнулся на них, Тэк выпалил: «Силки!» – хотя все силки были проверены и установлены заново еще днем.
– А где Джулиан? – спрашиваю я. – Где Алекс?
Снова небольшая пауза. Теперь Хантер изо всех сил старается не рассмеяться. Он определенно пьян ‑ я вижу это по красным, похожим на сыпь пятнам на щеках.
– Снаружи, – отвечает Брэм и, не сдержавшись, громко фыркает от смеха. Хантер немедленно подхватывает.
– Снаружи? Вместе? – Я встаю. Я сбита с толку и начинаю злиться. Никто не отвечает. Я повторяю уже настойчивее: – Что они там делают?
Брэм кое‑как берет себя в руки.
– Джулиан хотел научиться драться...
Хантер договаривает за него:
– Алекс вызвался поучить его.
Они снова заходятся смехом.
Меня бросает сперва в жар, потом в холод.
– Что за фигня?! – взрываюсь я, и гнев в моем голосе наконец‑то заставляет их притихнуть. – Почему вы меня не разбудили?
Я обращаюсь к Хантеру. Я не жду, что Брэм поймет. Но Хантер – мой друг, и он слишком чуток, чтобы не заметить напряжения между Алексом и Джулианом.
На мгновение у Хантера делается виноватый вид.
– Да ну будет тебе, Лина. Подумаешь, большое дело...
Я слишком взбешена, чтобы отвечать. Я хватаю фонарик с полки и направляюсь к лестнице.
– Лина, ну не злись ты...
Я заглушаю слова Хантера, преувеличенно сильно топая. Дурь, дурь, дурь!
Снаружи на небе ни облачка. Оно сплошь усеяно яркими светящимися точками. Я крепко сжимаю фонарик в руке, пытаясь сосредоточить весь свой гнев в пальцах. Не знаю, что за игру затеял Алекс, но мне это все осточертело.
Лес недвижен – не видать ни Тэка с Рэйвен, ни кого‑либо другого. Пока я стою в темноте, прислушиваясь, меня вдруг пронзает мысль: а ведь воздух очень теплый! Должно быть, уже середина апреля. Скоро лето. На мгновение меня захлестывают воспоминания, пробужденные этим воздухом и запахом жимолости. Вот мы с Ханой выдавливаем лимонный сок на волосы, чтобы осветлить их, крадем содовую из холодильника в магазине дяди Уильяма и выпиваем ее в Блэк Коув. Вот мы едем по улице за трехколесным велосипедом Грейс, теснясь вдвоем на одном велосипеде.
Воспоминания, как обычно, приносят с собою боль. Но я уже успела привыкнуть к ней, я жду, пока она пройдет, и она проходит.
Я включаю фонарик и вожу лучом по лесу. В его бледно‑желтом свете переплетение деревьев и кустов выглядит выцветшим и невероятным. Я снова выключаю фонарик. Если Алекс с Джулианом ушли куда‑то вместе, у меня мало надежды отыскать их.
Я уже совсем собираюсь вернуться внутрь, как слышу крик. Меня пронзает страх. Это голос Джулиана.
Я бросаюсь вправо, в густую поросль, ломлюсь на звук, размахивая фонариком, чтобы проложить путь среди ползучих растений и сосновых веток.
Через минуту я вылетаю на большую поляну. На мгновение я перестаю соображать, мне кажется, будто я выскочила на берег большого серебряного озера. Потом я понимаю, что это автостоянка. Груда битого камня на ее краю указывает место, где когда‑то, видимо, был дом.
Алекс с Джулианом стоят в нескольких футах от меня, тяжело дыша и свирепо глядя друг на друга. Джулиан зажимает нос рукой, сквозь пальцы сочится кровь.
– Джулиан! – Я кидаюсь к нему. Джулиан продолжает неотрывно смотреть на Алекса.
– Ничего страшного, Лина, – говорит он. Голос у него приглушенный и какой‑то странный. Когда я кладу руку ему на грудь, Джулиан мягко отстраняет ее. От него слегка пахнет алкоголем.
Я разворачиваюсь к Алексу.
– Ты что творишь, черт побери?! –Алекс бросает на меня взгляд.
– Это получилось случайно, – бесцветным голосом произносит он. – Я слишком сильно размахнулся.
– Вздор! – бросаю я. Я поворачиваюсь обратно к Джулиану. – Идем, – негромко говорю я. – Идем внутрь. Приведем тебя в порядок.
Джулиан убирает руку от носа, потом подолом рубашки стирает кровь с губ. Теперь его рубашка покрыта темными полосами, почти черными в ночи.
– Исключено, – говорит он, так и не глядя на меня. – Мы только начали. Верно, Алекс?
– Джулиан!.. – взмаливаюсь я. Алекс перебивает меня.
– Лина права, – говорит он нарочито беззаботным тоном. – Уже поздно. Почти ничего не видно. Мы можем продолжить завтра.
Голос Джулиана тоже звучит беззаботно, но я слышу за этой беззаботностью гнев и горечь, которую не узнаю.
– Не стоит откладывать дела в долгий ящик.
Между ними повисает молчание, наэлектризованное, опасное.
– Пожалуйста, Джулиан! – Я беру его за руку, но он вырывает ее. Я снова поворачиваюсь к Алексу, желая, чтобы он посмотрел на меня, отвел взгляд от Джулиана. Напряжение нарастает, как будто нечто черное, убийственное сгущается в воздухе.
– Алекс!
Алекс, наконец, смотрит на меня, и на миг я вижу удивление на его лице – словно он не осознавал, что я здесь, словно лишь сейчас увидел меня. Удивление быстро сменяется сожалением, напряжение ослабевает, и я выдыхаю.
– Не сегодня, – произносит Алекс коротко. Потом он разворачивается и ломится через лес.
В ту же секунду – я не успеваю ни крикнуть, ни сделать что‑либо – Джулиан срывается с места и хватает Алекса, роняет на бетон, и вот внезапно они уже катаются, вдавливая друг друга в землю. Я начинаю кричать: выкрикивать их имена, «стойте» и «пожалуйста».
Джулиан сверху Алекса. Он заносит кулак, потом опускает его на щеку противника, и я слышу глухой удар. Алекс плюет в него, упирается рукой в подбородок Джулиана, откидывая его голову назад, и толкает его. Мне кажется, будто я слышу отдаленный крик, но я не могу сосредоточиться на нем, не могу ничего сделать – только орать, пока у меня не начинает саднить горло. Потом свет фонарей вспыхивает где‑то на краю зрения, как будто это меня ударили, и перед глазами взрываются цветные вспышки.
Алекс умело пользуется преимуществом и прижимает Джулиана к земле. Он бьет дважды, с силой, и я слышу жуткий треск. Теперь по лицу Джулиана течет кровь.
– Алекс, пожалуйста! – кричу я. Я хочу стащить его с Джулиана, но застываю от страха, прирастаю к земле.
Но Алекс то ли не слышит меня, то ли предпочитает не обращать на меня внимания. Я никогда не видела его таким: лицо Алекса горит яростью, и в лунном свете оно превращается в нечто жестокое и устрашающее. Я даже не могу больше кричать, не могу ничего делать – только захлебываюсь рыданиями и чувствую, что к горлу подкатывает тошнота. Все какое‑то нереальное, замедленное.
Потом сквозь заросли проламываются Тэк с Рэйвен – вспотевшие, запыхавшиеся, с фонарями в руках, – и Рэйвен кричит и хватает меня за плечи, а Тэк сдергивает Алекса с Джулиана.
«Ты что, охренел?!»
И все снова начинает двигаться с нормальной скоростью. Джулиан кашляет и ложится обратно на землю. Я вырываюсь от Рэйвен, бегу к нему и падаю рядом на колени. Я мгновенно понимаю, что у него сломан нос. Лицо Джулиана залито кровью, а глаза превратились в щели. Он пытается сесть.

– Эй! – Я кладу руку ему на грудь и стараюсь проглотить комок в горле. – Ну‑ка успокойся!
Джулиан снова расслабляется. Я чувствую, как его сердце толкается в мою ладонь.
– Что случилось?! – кричит Тэк.
Алекс стоит чуть в стороне от того места, где лежит Джулиан. Вся его ярость исчезла. Вид у него потрясенный, руки безвольно повисли. Он недоумевающе смотрит на Джулиана, словно не понимая, что это с ним стряслось.
Я встаю и иду к нему, чувствуя, как меня захлестывает гнев. Мне хочется сомкнуть пальцы на его горле, задушить его.
– Что это с тобой такое, черт побери? – негромко произношу я. Мне приходится проталкивать слова сквозь комок гнева в горле.
– Я... прости, – шепчет Алекс. Он трясет головой. – Я не хотел... Я не знаю, как это произошло. Прости, Лина.
Я знаю, что если он не перестанет смотреть на меня вот так вот – умоляюще, с просьбой о понимании, – я прощу его.
– Лина. – Он делает шаг ко мне, и я отступаю. На мгновение мы застываем так. Я чувствую на себе его пристальный взгляд и тяжесть его вины. Но я не смотрю на него. Не могу.
Потом Алекс разворачивается и исчезает в лесу.

Хана

Из моего текучего, изменчивого сна возникает видение и принимает облик.
Лицо Лины.
Лицо Лины, выступающее из тени. Нет. Не из тени. Она проталкивается наружу из пепла, из наноса золы и углей. Рот ее открыт. Глаза закрыты.
Она кричит.
«Хана!» Она зовет меня. Пепел сыпется в ее открытый рот, как песок, и я знаю, что Лину засыплет заново, она умолкнет, погрузится обратно во тьму. И еще я знаю, что у меня нет никаких шансов добраться до нее – нет ни малейшей надежды ее спасти.
«Хана!» – кричит она, а я стою недвижно.
«Прости меня», – говорю я.
«Хана, помоги!»
«Прости меня, Лина».
– Хана!
В дверях стоит моя мать. Я сажусь, озадаченная и испуганная. Голос Лины эхом звучит у меня в сознании. Я спала. Мне не полагалось спать.
– Что случилось? – Фигура матери силуэтом вырисовывается в дверном проеме. За ней я различаю небольшой фонарь за моим балконом. – Ты заболела?
– Да нет, я в порядке.  – Я провожу рукой по лбу. Лоб мокрый. Я вспотела.
– Точно?  – Мать делает такое движение, словно собирается войти в комнату, но в последнюю секунду все‑таки остается на месте. – Ты кричала.
– Точно, – заверяю я. А потом, поскольку она, похоже, ждет чего‑то большего, добавляю: – Наверное, просто перенервничала перед свадьбой.
– Тут совершенно не о чем нервничать, – раздраженно произносит мать. – Все под контролем. Все будет прекрасно.
Я знаю, что она говорит не только о самой церемонии. Она имеет в виду свадьбу в целом: все сведено в таблицы и скоординировано. Все будет работать прекрасно, все отрежиссировано расторопно и безукоризненно.
Мать вздыхает.
– Постарайся поспать, – говорит она.
– Мы собираемся в церковь при лабораториях вместе с Харгроувами в девять тридцать. В одиннадцать последняя примерка платья. И интервью для «Дом и жилище».
– Спокойной ночи, ма, – говорю я, и она выходит, не закрыв дверь. Личное пространство значит для нас меньше, чем было принято прежде: непредвиденный бонус или побочный эффект исцеления. Так меньше секретов.
По крайней мере, так меньше секретов в большинстве случаев.
Я иду в ванную и плещу водой в лицо. Невзирая работающий вентилятор, мне по‑прежнему слишком жарко. На мгновение, когда я смотрю в зеркало, я почти что вижу лицо Лины, глядящее на меня из моих глаз, – воспоминание, видение из погребенного прошлого.
Я моргаю.
Лина исчезает.

Лина

Когда мы с Рэйвен, Тэком и Джулианом возвращаемся на явку, Алекса там все еще нет. Джулиан пришел в себя и настаивает, чтобы ему дали идти самому, но Тэк все равно продолжает его поддерживать. Джулиан с трудом держится на ногах, и у него до сих пор идет кровь. Как только мы добираемся до явки, Брэм с Хантером принимаются возбужденно обсуждать случившееся и замолкают лишь после того, как я награждаю их самым недоброжелательным взглядом. В дверном проеме появляется Корал, сонно моргающая и прижимающая руку к животу.
Алекс не возвращается и к тому времени, как мы отмываем Джулиана. «Сломано», – говорит он хрипло, скривившись, когда Рэйвен проводит пальцем по его переносице. И к тому, когда мы, наконец, укладываемся на койки, под тонкие одеяла, и даже Джулиану, шумно дышащему ртом, удается заснуть.
Когда мы просыпаемся, оказывается, что Алекс приходил и ушел. Его вещи исчезли, а вместе с ними фляга с водой и один из ножей.
Он не оставил ничего, кроме записки – я нашла ее, аккуратно сложенную, под моей туфлей.
«У меня есть всего одно объяснение – история Соломона».
И ниже приписано помельче: «Прости меня».

Хана

До свадьбы тринадцать дней. Подарки уже начали прибывать: супницы и ложки для накладывания салата, хрустальные вазы, горы белоснежного постельного белья, полотенца с вышитыми монограммами и вещи, о существовании которых я раньше даже не подозревала: порционные горшочки, ножи для снятия цедры, пестики. Это язык брака, язык взрослой жизни, и он абсолютно чужд мне.
Двенадцать дней.
Я сижу перед телевизором и пишу благодарственные открытки. Отец теперь держит постоянно включенным как минимум один телевизор. Интересно, может, это отчасти вызвано желанием показать, что мы можем себе позволить транжирить электричество?
На экране появляется Фред – наверное, уже в десятый раз за сегодня. Его лицо слегка отливает оранжевым   из‑за грима. Звук приглушен, но я знаю, что он говорит. В выпусках новостей мусолят сообщение   про создание департамента энергии и замысел Фреда о Черной ночи.
В ночь нашей свадьбы треть семейств Портленда – все, кого подозревают в причастности к сопротивлению или в сочувствии ему, – будут погружены во тьму.
«Свет горит ярко у тех, кто повинуется. Прочие же будут жить в темноте до скончания жизни своей» (Руководство «ББС», псалом 17). Фред использует эту цитату в своей речи.
«Благодарю вас за льняные салфетки с кружевом. Именно такие я выбрала бы сама».
«Благодарю вас за хрустальную сахарницу. Она будет превосходно смотреться на столе».
Раздается звонок в дверь. Я слышу, как мать идет к двери, и приглушенное бормотание. Секунду спустя она появляется в комнате, раскрасневшаяся и взволнованная.
– Фред! – объявляет она, но Фред уже входит следом за нею.
– Благодарю вас, Эвелин, – произносит он отрывисто, и мать, восприняв это как намек, оставляет нас одних. И закрывает за собою дверь.
– Привет. – Я встаю, сожалея, что не надела что‑нибудь получше старой футболки и потрепанных шорт. На Фреде темные джинсы и белая рубашка, рукава закатаны по локоть. Я чувствую, как он окидывает меня взглядом, замечая растрепанные волосы, распоротый шов по краю шорт, то, что я совершенно не накрашена. – Я тебя не ждала.
Фред ничего не говорит. Теперь на меня смотрят два Фреда, экранный и реальный варианты. Экранный Фред улыбается, подавшись вперед, он держится непринужденно и расслабленно. Настоящий Фред держится холодно и смотрит на меня свирепо.
– Что‑то случилось? – спрашиваю я после того, как молчание затягивается на несколько секунд. Я пересекаю комнату, подхожу к телевизору и выключаю его, отчасти потому что благодаря этому могу не смотреть, как Фред смотрит на меня, а отчасти, потому что не могу уже выносить этого раздвоения.
Когда я оборачиваюсь, то судорожно втягиваю воздух. Фред бесшумно подошел ближе и теперь стоит вплотную ко мне, с белым от ярости лицом. Я никогда прежде не видела его таким.
– Что слу... – пытаюсь повторить я, но Фред перебивает меня:
– Это что такое, черт подери?! – Он лезет в пиджак и достает сложенный коричневый конверт. От резкого движения несколько фотографий вылетают из конверта и рассыпаются по столу.
На снимках я, схваченная объективом. Щелк. Я иду, наклонив голову, мимо ветхого дома – дома Тиддлов в Диринг Хайлендсе, – пустой рюкзак болтается на плече. Щелк. Вид сзади: я пробираюсь через зеленую густую поросль и тяну руку, чтобы убрать с пути ветку. Щелк. Вполоборота, с удивленным видом, осматриваю заросли позади меня, пытаясь понять, откуда донесся звук, тихий шорох движения, щелчок.
– Не желаешь ли объяснить мне, – холодно произносит Фред, – что ты делала в Диринг Хайленде в субботу?
Во мне вспыхивает гнев – и страх. Он знает!
– Ты приставил ко мне слежку?
– Не льсти себе, Хана, – произносит он все тем же ровным тоном. – Хьюго Брэдли ‑ мой друг. Он был на задании и увидел, как ты направляешься в Хайлендс. Естественно, это его заинтересовало. – Глаза Фреда темнеют. Теперь они цвета мокрого бетона.
– Что ты там делала?
– Ничего, – поспешно отвечаю я. – Просто хотела посмотреть.
– Посмотреть! – Фред буквально выплевывает это слово. – Ты понимаешь, Хана, что Хайлендс – это район, признанный непригодным для проживания? Ты хоть представляешь себе, что за публика там ошивается? Преступники. Зараженные. Сочувствующие и мятежники. Они гнездятся в этих домах, как тараканы.
– Я ничего не делала! – стою на своем я. Лучше бы Фред встал подальше! У меня внезапно появляется параноидальная боязнь, что он способен учуять страх и ложь, как чуют собаки.
– Ты была там! – произносит Фред. – Это уже достаточно плохо.
Хотя нас разделяет всего несколько дюймов, он движется вперед. Я машинально делаю шаг назад и врезаюсь в стоящий за мной телевизор.
– Я только что выступил с заявлением о том, что мы не потерпим больше никакого гражданского неповиновения. Ты понимаешь, насколько плохо это будет выглядеть, если люди узнают, что моя пара шастает по Диринг Хайлендсу? – Он снова придвигается. Теперь мне некуда деваться, и я заставляю себя не двигаться. Фред прищуривается. – Но возможно, в этом‑то вся и суть. Ты пытаешься помешать мне. Расстроить мои планы. Выставить меня идиотом.
Край подставки под телевизор впивается мне в бедро сзади.
– Не хотелось бы тебя разочаровывать, Фред, – говорю я, – но не все, что я делаю, делается ради тебя. На самом деле большинство вещей я делаю ради себя.
– Остроумно, – произносит Фред.
Мгновение мы стоим так, глядя друг на друга. Мне приходит в голову дурацкая мысль: когда нас с Фредом составили в пару, была ли эта холодная, жесткая сосредоточенность внесена в список его характерных свойств и качеств?
Фред отодвигается на несколько дюймов, и я позволяю себе выдохнуть.
– Если ты снова туда пойдешь, тебе несдобровать, – говорит он.
Я заставляю себя смотреть ему в глаза.
– Это предупреждение или угроза?
– Это обещание. – Его губы изгибаются в подобии улыбки. – Если ты не со мной, значит, ты против меня. А терпимость не входит в число моих добродетелей. Касси сказала бы тебе об этом, но, боюсь, она сейчас не склонна давать аудиенцию. – Он издает резкий смешок.
– Что... что ты имеешь в виду? – Я изо всех сил стараюсь скрыть дрожь в голосе.
Фред снова прищуривается. Я стою, затаив дыхание. На мгновение мне кажется, что он сейчас признается, что он с ней сделал и где она. Но он просто говорит:
– Я не позволю тебе разрушить то, над чем я столько трудился. Ты будешь слушаться меня.
– Я твоя пара, – произношу я. – А не твоя собака.
Это происходит молниеносно. Фред преодолевает разделяющее нас расстояние, и вот уже его рука сжимает мне горло, и я ощущаю на лице его дыхание. Меня охватывает паника, тяжелая, непроглядная. Слюна скапливается у меня в горле. Нечем дышать.
Глаза Фреда, каменные и непроницаемые, наплывают на меня.
– Ты права, – говорит он. Он абсолютно спокоен теперь, когда его пальцы сомкнулись на моем горле. Я не вижу ничего, кроме его глаз. На мгновение все темнеет, я моргаю, и он снова передо мной, смотрит на меня, говорит убаюкивающе:
– Ты – не моя собака. Но ты все равно научишься сидеть, когда я приказываю. Ты все равно научишься повиноваться.
– Эй! Есть тут кто‑нибудь?
Голос доносится из передней. Фред мгновенно отпускает меня. Я судорожно втягиваю воздух, потом начинаю кашлять. Глаза саднит. Легкие с трудом проталкивают в себя воздух.
– Эй!
Дверь распахивается, и в комнату влетает Дебби Сэйер, парикмахерша моей матери. Она ойкает и останавливается. Заметив нас с Фредом, она краснеет.
– Мэр Харгроув, – говорит она. – Я не хотела мешать...
– Вы не помешали, – говорит Фред. – Я уже собрался уходить.
– Просто у нас было договорено, – неуверенно добавляет Дебби. Она смотрит на меня. Я провожу рукой по глазам. На коже остается влажный след. – Мы собирались обсудить свадебную прическу... Я же не перепутала время, нет?
Свадьба. Сейчас это кажется абсурдом, скверной шуткой. Вот мой предначертанный путь – с этим чудовищем, способным улыбаться, а спустя секунду душить меня. Я чувствую, как снова наворачиваются слезы, и прижимаю ладони к глазам, желая унять эти слезы.
– Нет, – у меня саднит горло. – Вы не перепутали.
– Вам плохо? – спрашивает Дебби меня.
– У Ханы аллергия, – непринужденно произносит Фред, прежде чем я успеваю сказать хоть слово. – Я ей сто раз говорил, чтобы она принимала лекарства...  – Он берет меня за руку, сжимает пальцы – слишком сильно, но не настолько, чтобы Дебби это заметила. – Она очень упряма.
Он отпускает меня. Я прячу болящие пальцы за спину, сгибаю их, все еще сдерживая желание заплакать.
– Увидимся завтра, – говорит Фред, улыбаясь в мою сторону.  – Ты же не забыла про коктейль‑прием.
– Не забыла, – отвечаю я, отказываясь смотреть на него.
– Хорошо. – Он выходит из комнаты. В коридоре он начинает насвистывать.
Как только Фред оказывается за пределами слышимости, Дебби начинает щебетать:
– Какая вы счастливая! Генри – ну, это моя пара – выглядит так, словно ему лицо расплющили об стену. – Она заливается смехом. – Впрочем, он хорошая пара для меня. Мы от души поддерживаем вашего мужа ‑ или, точнее сказать, будущего мужа, ведь уже так скоро. От всей души поддерживаем это.
Дебби выкладывает поверх груды благодарственных открыток и фотографий фен, две расчески и прозрачную сумочку со шпильками.
– Знаете, Генри недавно встретил вашего мужа на мероприятии по сбору средств для фонда. Да где же мой спрей для волос?!
Я закрываю глаза. Может, все это сон. Дебби, свадьба, Фред? Может, я проснусь и будет прошлое лето, или позапрошлое, или лето пятилетней давности – до того, как все это стало реальностью.
– Я знаю, что из него получится великий мэр. Не хочу сказать ничего плохого про Харгроува ‑ старшего – я уверена, что он делал все, что мог, – но если хотите знать, я думаю, что он был, малость, мягкосердечен. Он вправду хотел, чтобы Крипту раскурочили...  – Дебби качает головой.  – А я бы сказала ‑ похороните их там, и пусть гниют.
Ее слова внезапно привлекают мое внимание.
– Что?
Дебби атакует меня с расческой, тянет и дергает.
– Не поймите меня неправильно – мне нравился Харгроув ‑ старший. Но я думаю, что у него были неверные идеи насчет некоторых разновидностей людей.
– Нет‑нет. – Я сглатываю. – Что вы сказали перед этим?
Дебби с силой поднимает мой подбородок и осматривает меня.
– Ну, я думаю, их стоило бы оставить гнить в Крипте ‑ преступников, я имею в виду, и больных.
Она начинает укладывать волосы петлями и смотреть, как они ниспадают.
Дура! Какая же я дура!
– Ну и подумайте о том, как он умер.
Отец Фреда умер двенадцатого января, в тот день, когда начались волнения, после того как в Крипте взорвали бомбы. Взрывом снесло весь восточный фасад. Заключенные внезапно обнаружили, что в их камерах исчезли стены, а во дворе нет заборов. Произошел массовый бунт. Отец Фреда прибыл на место вместе с полицией и умер, когда пытался восстановить порядок.
Идея возникает стремительно, словно сильный снегопад, возводящий белую стену, которую я не могу ни перелезть, ни обойти.
У Синей Бороды была запертая комната, тайное место, куда он прятал своих жен... Запертые двери, тяжелые засовы, женщины, гниющие в каменных стенах...
Возможно. Это возможно. Все совпадает. Это объясняет и ту записку, и отсутствие Касси в системе ЦОИО. Ее могли счесть неполноценной. Некоторые заключенные неполноценны. Их личность, история, вся их жизнь стерта. Одно нажатие кнопки – и металлическая дверь закрывается, и их словно никогда и не существовало...
Дебби продолжает щебетать.
– Туда им и дорога, и пусть еще скажут спасибо, что их не расстреляли на месте. Вы слыхали, что произошло в Уотербери? – Она смеется. Ее смех слишком громок для этой небольшой комнаты. Голову пронзают болезненные уколы. – В субботу утром за какой‑нибудь час огромный лагерь участников сопротивления, расположенный рядом с    Уотербери, был стерт с лица земли. Из наших солдат почти никто не пострадал.
Дебби снова серьезнеет.
– Знаете что? Я думаю, освещение получше наверху, в комнате вашей матери. Как вы думаете?
Я ловлю себя на том, что соглашаюсь с ней, и прежде, чем осознаю происходящее, я уже иду. Я всплываю вверх по лестнице, а Дебби за мной. Я иду к спальне матери, как будто меня несет ветром, или я сплю, или умерла.                                                                                                                                                                           

Лина

После ухода Алекса все подавлены. Алекс был источником проблем, но все равно он был одним из нас, одним из группы, и я думаю, что все – кроме Джулиана – испытывают чувство потери.
Я брожу вокруг, почти что в оцепенении. Несмотря ни на что, присутствие Алекса, возможность видеть его, знать, что он в безопасности, утешали меня. Теперь, когда он ушел, кто знает, что с ним может случиться? Он больше не принадлежит мне, чтобы страдать от потери, но печаль и гложущее ощущение неверия со мной.
Корал бледна и молчалива, и глаза ее широко распахнуты. Она не плачет. И почти не ест.
Тэк с Хантером обсуждают, не пойти ли поискать Алекса, но Рэйвен быстро объясняет им глупость этой идеи. Несомненно, у Алекса не один час форы, и, кроме того, выследить одиночку еще труднее, чем группу. Они только зря потеряют время, ресурсы и силы.
«Мы ничего не можем сделать, – сказала Рэйвен, пряча от меня глаза, – нам остается лишь позволить ему уйти».
Так мы и поступаем. Внезапно никаких фонарей не хватает, чтобы прогнать тени, часто встающие между нами, тени других людей и других жизней, потерянных в Диких землях, их борьбы, мира, расколотого надвое. Я не могу выбросить из головы мысли о лагере, и о Пиппе, и о колонне солдат, которую мы тогда видели, прячась в лесу.
Пиппа сказала, что нам следует ждать связных сопротивления три дня, но вот третий день медленно переходит в вечер, но никто так и не появился.
Каждый день мы становимся все более психованными. Это не тревога как таковая. У нас достаточно еды и теперь, когда Тэк с Хантером нашли неподалеку ручей, достаточно воды. Весна наступила, животные вышли из спячки, и охота стала лучше.
Но мы полностью отрезаны от новостей – о том, что произошло в Уотербери, и о том, что творится в других районах страны. Когда очередное утро, словно прилив, поднимается над старыми, могучими дубами, слишком легко представить, будто мы – единственные оставшиеся люди во всем мире.
Я не могу больше сидеть под землей. Каждый день после обеда, какой удалось раздобыть, я выбираю направление, иду туда, стараясь не думать про Алекса и его записку, и обычно обнаруживаю, что только об этом я и думаю.
Сегодня я иду на восток. Сейчас одно из моих любимых времен суток: совершенство промежуточного момента, когда свет кажется текучим, словно медленно наливаемый сироп. Но я все равно не могу избавиться от ощущения несчастья, скручивающего узлом внутри. Я не в состоянии избавиться от мысли, что остаток наших жизней весь будет таким: бежать, прятаться, терять то, что мы любим, зарываться под землю и рыскать в поисках пищи и воды.
Время вспять не повернешь. Нам никогда не вступить в города маршем победителей, провозглашая на улицах нашу победу. Мы будем просто кое‑как перемогаться тут, до тех пор, пока перемогаться окажется уже некому.
История Соломона. Странно, что изо всех историй Руководства «ББс» Алекс выбрал именно эту – ведь именно она не шла у меня из головы после того, как я обнаружила, что он жив. Неужели он каким‑то образом узнал об этом? Неужели он понял, что я чувствовала себя как тот несчастный, разрубленный пополам ребенок?
Неужели он пытался сообщить мне, что и сам чувствует себя точно так же?
Нет. Он сказал мне, что наше прошлое и все, что мы делили, мертво. Но вопросы у меня в голове, словно сильное течение, волокли меня снова и снова на те же самые места.
История Соломона. Суд царя. Ребенок, разрубленный надвое, и пятно крови, впитавшейся в каменный пол...
В какой‑то момент я осознаю, что понятия не имею, ни как долго я иду, ни насколько далеко я ушла от явки. По пути я не обращала внимания на вид местности – ошибка новичка. Грэндпа, один из самых старых зараженных в Хоумстиде неподалеку от Рочестера, любил рассказывать истории о духах, которые, вроде как, обитают в Диких землях и передвигают деревья, камни и реки просто ради того, чтобы сбить людей с толку. Никто из нас на самом деле не верил в такое, но послание было истинным: Дикие земли – это хаос, это изменяющийся лабиринт, и они способны водить тебя кругами.
Я иду вспять по своим следам, выискивая места, где мои пятки отпечатались в грязи, и примятый подлесок. Я выбрасываю из головы всякую мысль об Алексе. В глуши ничего не стоит заблудиться. Если будешь неосторожен – глушь поглотит тебя навеки. Я вижу вспышку солнечного света между деревьями. Ручей. Я носила воду вчера и смогу найти дорогу от ручья. Но сперва стоит быстренько сполоснуться. Я уже успела вспотеть.
Я продираюсь через подлесок и выхожу на широкий берег, к выгоревшей траве и плоскому камню.
Я останавливаюсь.
Здесь уже кто‑то есть: на противоположном берегу, футах в сорока от меня, сидит на корточках женщина. Голова у нее опущена, и я вижу спутанные седеющие волосы, пронизанные белыми нитями. Мгновение я думаю, что она может быть регулятором или солдатом, но даже издалека мне видно, что ее одежда – не стандартная. Лежащий рядом с ней рюкзак, заплатанный и старый, на майке расплылись желтые пятна пота.
Мужчина, которого я не вижу, зовет откуда‑то, почти неразличимо, и женщина отвечает, не поднимая головы:
– Еще минуту!
Я напрягаюсь и застываю. Я узнаю этот голос.
Женщина вылавливает из воды какую‑то ткань, деталь одежды, которую она стирала, и выпрямляется. У меня перехватывает дыхание. Женщина берется за вещь двумя руками и быстро выкручивает ее, потом так же быстро распрямляет, рассыпая по берегу веер брызг.
И я внезапно превращаюсь в пятилетнюю девочку. Я стою в нашей прачечной в Портленде, слушаю бульканье мыльной воды, медленно утекающей в раковину, смотрю, как она делает то же самое с нашими рубашками и трусами, смотрю на пунктир воды на выложенных кафелем стенах, смотрю, как она расправляет наши вещи и развешивает их на веревках под потолком, прихватывая прищепками, а потом снова поворачивается и улыбается мне, что‑то напевая себе под нос...
Лавандовое мыло. Отбеливатель. Футболка, упавшая на пол. Все это в настоящем. Я снова там.
Она здесь.
Она замечает меня и застывает на месте. Мгновение она ничего не говорит, и я успеваю заметить, как сильно она отличается от моих воспоминаний о ней. Она сделалась куда жестче, лицо осунулось. Но под ним я узнаю другое лицо, словно лик, проступающий из‑под воды. Смеющиеся губы и круглые щеки, искрящиеся глаза.
В конце концов она произносит:
– Лина.
Я втягиваю воздух. Я открываю рот.
Я говорю:
– Мама.
Бесконечные секунды мы просто стоим, глядя друг на друга, а прошлое и настоящее сходятся воедино, а потом разделяются: мама тогда и мама сейчас.
Она что‑то начинает говорить. Ровно в этот момент из чащи появляются двое мужчин, увлеченные беседой. Но стоит им заметить меня, как они вскидывают ружья.
– Стойте! – резко бросает мать, вскидывая руку. – Она с нами!
Я не дышу. Выдыхаю, только когда мужчины опускают оружие. Мать продолжает смотреть на меня – молча, пораженно и еще как‑то. Со страхом?
– Кто ты такая? – спрашивает один из мужчин. У него ярко‑рыжие волосы с проседью. Он похож на огромного мармеладного кота. – С кем ты?
– Меня зовут Лина. – Каким‑то чудом голос у меня не дрожит. Мать вздрагивает. Она всегда звала меня Магдалина и терпеть не могла сокращение. Интересно, задевает ли это ее сейчас, когда минуло столько времени? – Я пришла из Уотербери с несколькими товарищами.
Я жду, когда мать как‑либо даст знать, что мы знаем друг друга – что я ее дочь, – но она этого не делает. Она переглядывается со своими спутниками.
– Ты с Пиппой? – спрашивает рыжий.
Я качаю головой.
– Пиппа осталась, – сообщаю я. – Она отправила нас сюда, на явку. Она сказала нам, что придут люди из сопротивления.
Второй мужчина, смуглый и жилистый, издает короткий смешок и вешает ружье на плечо.
– Ну, вот мы и пришли, – говорит он. – Я ‑ Кэп. Это Макс, – он указывает большим пальцем на мармеладного кота, – а это Би, – он кивает на мою мать.
Би. Мою мать зовут Аннабель. Эту женщину зовут Би. Моя мать всегда находилась в движении. У моей матери были мягкие руки, пахнущие мылом, и улыбка, похожая на первый луч солнца, упавшего на лужайку.
Я не знаю эту женщину.
– Ты возвращаешься на явку? – спрашивает Кэп.
– Да, – выдавливаю я.
– Мы с тобой, – говорит он с полупоклоном, который, учитывая окружающую среду, выглядит даже более чем слегка ироничным. Я чувствую, что мать снова смотрит на меня, но стоит мне взглянуть на нее, как она отводит глаза.
Мы идем, почти не разговаривая, до явки. Макс и Кэп время от времени перебрасываются репликами, но на каком‑то своем жаргоне, которого я не понимаю. Моя мать – Аннабель, Би – молчит. Когда мы уже подходим к явке, я ловлю себя на том, что бессознательно замедляю шаг. Мне отчаянно хочется продлить наш путь, хочется, чтобы мать что‑нибудь сказала, признала меня.
Но мы слишком скоро добираемся до щелястой верхней постройки и лестницы, ведущей вниз. Я отстаю, давая Максу с Кэпом спуститься первыми. Я надеюсь, что мать поймет намек и задержится на минутку, но она идет следом за Кэпом.
– Спасибо, – говорит она негромко, проходя мимо меня. – Спасибо.
Я даже не могу злиться. Я слишком потрясена, слишком ошеломлена ее внезапным появлением. Женщина‑мираж с лицом моей матери. У меня внутри пусто, руки и ноги кажутся огромными, как воздушный шар, и словно бы принадлежат кому‑то другому. Я смотрю, как руки нащупывают по стене путь вниз, смотрю, как ноги топают по ступенькам.
На мгновение я останавливаюсь у подножия лестницы, совершенно сбитая с толку. Пока меня не было, все успели вернуться. Тэк с Хантером что‑то обсуждают, сыплют вопросами. Джулиан, увидев меня, встает со стула. Рэйвен суетится, наводя порядок и раздавая указания всем вокруг.
А посреди всего этого – моя мать, она снимает рюкзак, берет стул, перемещается с неосознаваемым изяществом. Все вокруг суетятся, спешат, словно мотыльки, вьющиеся над лампой, – мелькающие размытые пятна на фоне света. Даже комната стала выглядеть иначе теперь, когда здесь она.
Должно быть, это сон. Наверняка сон. Сон о моей матери, которая на самом деле не моя мать, а кто‑то другой.
– Привет, Лина. – Джулиан берет мое лицо в ладони и, наклонившись, целует меня. Его глаза все еще припухшие и с «фонарями». Я машинально целую его в ответ. – Что‑то случилось? – Он отодвигается от меня, и я прячу глаза.
– Ничего, – говорю я. – Я позже объясню.
У меня в груди застрял пузырь воздуха, не давая ни дышать, ни говорить.
Он не знает. Никто не знает, кроме Рэйвен и, возможно, Тэка. Они уже работали прежде с Би.
Теперь моя мать вообще не смотрит на меня. Она принимает от Рэйвен чашку с водой и пьет. И это незначительное движение внезапно будит во мне гнев.
– Я сегодня подстрелил оленя, – хвастается Джулиан. – Тэк его заметил, когда тот был на полпути через поляну. Я не думал, что у меня что‑нибудь получится...
– Браво, – обрываю его я. – Ты нажал на спусковой крючок.
Джулиан уязвлен. Я уже не первый день ужасно с ним обращаюсь. В том‑то и проблема: уберите излечение, руководства и законы, и у вас не останется правил, которым можно следовать. Любовь приходит только вспышками.
– Это еда, Лина, – тихо говорит Джулиан. – Ты же сама всегда говорила мне, что это не игра. Я играю всерьез – ради пропитания. – Он умолкает, потом добавляет: – Чтобы остаться. – Он подчеркивает последние слова, и я понимаю, что он думает про Алекса, и тогда я тоже думаю про него и ничего не могу с собой поделать.
Мне нужно продолжать двигаться, восстановить душевное равновесие, убраться прочь из этой душной комнаты.
– Лина. – Рядом со мной возникает Рэйвен. – Поможешь мне с едой, ладно?
Это правило Рэйвен: будь все время занят. Двигайся. Вставай. Открой консервы. Принеси воды.Делай хоть что‑нибудь.
Я машинально следую за Рэйвен к раковине.
– Есть новости насчет Уотербери? – спрашивает Тэк.
На мгновение воцаряется тишина. Ее нарушает лишь моя мать.
– Уничтожен, – просто говорит она.
Рэйвен случайно слишком сильно нажимает на полосу сушеного мяса и, ойкнув, отдергивает палец и сует его в рот.
– В каком смысле уничтожен? – Голос Тэка резок.
– Лагерь стерт с лица земли. – На этот раз голос подает Кэп. – Выкошен подчистую.
– О господи! – Хантер тяжело опускается на стул. Джулиан стоит, оцепенев, напрягшись, стиснув руки. Моя мать – женщина, которая была моей матерью, – сидит, сложив руки на коленях, неподвижно, с ничего не выражающим лицом. Только Рэйвен продолжает двигаться, замотав порезанный палец кухонным полотенцем, – пилит сушеное мясо. Вперед‑назад, вперед‑назад.
– И что же теперь? – сдавленно спрашивает Джулиан.
Моя мать поднимает голову. Что‑то давнее, глубокое шевелится во мне. Ее глаза по‑прежнему ярко‑голубые, как небо – как мне помнилось. Они не изменились.
– Нам надо двигаться, – говорит она. – Оказывать поддержку там, где это на пользу. Сопротивление все еще собирает силы, собирает людей...
– А как насчет Пиппы?! – взрывается Хантер. – Пиппа велела ждать ее! Она велела...
– Хантер! – одергивает его Тэк. – Ты слышал, что сказал Кэп. Лагерь выкошен под чистую.
Снова повисает тяжелое молчание. Я вижу на подбородке у матери подергивающуюся мышцу – незнакомый мне тик, – и она отворачивается, так что теперь мне виден выцветший зеленый номер, вытатуированный у нее на шее, под скоплением злобных шрамов – последствий всех ее неудавшихся процедур. Я думаю о годах, которые она провела в Крипте, в крохотной камере без окон, царапая стены металлической подвеской, подарком отца, бесконечно вырезая на стенах слово «Любовь». И вот теперь, менее чем за год свободы, она каким‑то образом очутилась в рядах сопротивления. Более того. Она в его центре.
Я совсем не знаю эту женщину. Я не знаю, как она стала такой, как сейчас, не знаю, когда у нее начался этот тик на подбородке, не знаю, когда она приобрела обыкновение прятать глаза и избегать взгляда своей дочери.
– И куда же мы пойдем? – интересуется Рэйвен.
Макс с Кэпом переглядываются.
– Что‑то назревает на севере, – отвечает Макс. – В Портленде.
– В Портленде? – переспрашиваю я невольно. Мать бросает на меня взгляд, и я вижу, что ей страшно. Потом она снова отводит глаза.
– Это оттуда ты пришла? – спрашивает у меня Рэйвен.
Я прислоняюсь к раковине, закрываю на секунду глаза, и передо мной возникает картина: моя мать на берегу, бежит впереди меня, смеется, из‑под ног летит темный песок, свободное зеленое платье‑туника бьется о лодыжки. Я быстро открываю глаза и кое‑как киваю.
– Я не могу туда вернуться. – Слова звучат с большей силой, чем мне хотелось, и все поворачиваются в мою сторону.
– Если мы куда‑то пойдем, то только вместе, – говорит Рэйвен.
– В Портленде большое подполье, – сообщает Макс.
– Сеть растет – со времен Инцидентов. Это было лишь начало. А дальше... – Он качает головой, глаза его сияют. – Дальше будет серьезно.
– Я не могу, – повторяю я. – И не пойду.
Воспоминания проносятся передо мной. Хана, бегущая рядом со мной по Старой бухте, наши теннисные туфли хлюпают в грязи. Фейерверк над заливом Четвертого июля рассыпает брызги света над водой. Мы с Алексом лежим и смеемся на одеяле в доме тридцать семь по Брукс‑стрит. Грейс дрожит рядом со мной в спальне у тети Кэрол, обхватив меня тонкими ручонками за талию. От нее пахнет виноградной жвачкой. Воспоминания, слой за слоем, жизнь, которую я пыталась убить и похоронить, – прошлое, которое мертво, как всегда говорит Рэйвен, – внезапно накатывают волной, угрожая погрести меня под собою.
А с воспоминаниями приходит вина, еще одно чувство, которое я изо всех сил пыталась похоронить. Я бросила их: Хану, и Грейс, и Алекса тоже. Я оставила их, и убежала, и не обернулась назад.
– Это не тебе решать, – говорит Тэк.
– Не будь ребенком, Лина, – говорит Рэйвен.
Обычно я сдаюсь, когда Рэйвен с Тэком объединяются против меня. Но не сегодня. Я утрамбовываю вину тяжелым кулаком гнева. Все смотрят на меня, но я чувствую взгляд матери, как ожог, – ее пустое любопытство, как будто я музейный экспонат, нечто древнее, иностранный инструмент, а она пытается разгадать мое назначение.
– Я не пойду.
Я швыряю открывалку на стол.
– Что это с тобой? – негромко спрашивает Рэйвен. Но в комнате стало так тихо, что ее наверняка все слышат.
У меня настолько сдавило горло, что я едва могу сглотнуть. Я внезапно осознаю, что вот‑вот расплачусь.
– Спроси у нее, – выдавливаю из себя я, кивком указав на женщину, называющую себя Би.
Снова тишина. Теперь все взгляды обращены на мою мать. По крайней мере, вид у нее виноватый, у этой женщины, которая желает возглавить революцию во имя любви и не признает родную дочь.
И тут по лестнице спускается, насвистывая, Брэм. В руках у него большой нож, весь в крови – должно быть, он разделывал оленя. Его футболка тоже в крови. Увидев, что все мы застыли в молчании, Брэм останавливается.
– Что такое? – спрашивает он. – Что я пропустил? – А потом, заметив мою мать, Кэпа и Макса, интересуется: – А вы кто такие?
При виде всей этой крови меня одолевает рвотный позыв. Все мы убийцы, все: мы убиваем собственные жизни, себя прошлых, все, что имеет значение. Мы хороним их под лозунгами и оправданиями. Прежде чем расплакаться, я бросаюсь прочь от раковины и проталкиваюсь мимо Брэма так грубо, что он вскрикивает от удивления. Я бегу вверх по лестнице, наружу, под открытое небо, в теплый день, к гортанному голосу леса, открывающемуся весне.
Но даже снаружи меня терзает клаустрофобия. Идти некуда. Нет способа убежать от сокрушительного ощущения потери, от бесконечного изнурения времени, уносящего все и всех, кого я любила.
Хана, Грейс, Алекс, моя мать, соленый, напоенный морскими брызгами утренний воздух Портленда, отдаленные крики чаек – все это сломано, разбито, зарыто так глубоко, что не высвободить.
Возможно, они все‑таки правы насчет исцеления. Я ничуть не счастливее, чем была тогда, когда верила, что любовь – это болезнь. Во многих отношениях я даже менее счастлива.
Я всего несколько минут иду прочь от явки – и перестаю сражаться с рвущимися наружу слезами. Первые рыдания вырываются, словно конвульсии, и приносят с собой вкус желчи. Я сдаюсь. Я опускаюсь на мягкий мох среди подлеска, утыкаюсь лицом в колени и рыдаю, пока не начинаю задыхаться, пока меня не рвет на листья у меня под ногами. Я плачу обо всем, что я оставила, и о том, что меня тоже оставили позади – Алекс, моя мама, время, что рассекло наши миры и разделило нас.
Я слышу позади шаги и, не оборачиваясь, знаю, что это наверняка Рэйвен.
– Уходи, – говорю я. Голос у меня хриплый. Я вытираю тыльной стороной руки щеки и нос.
Но мне отвечает моя мать.
–Ты злишься на меня, – говорит она.
Я мгновенно перестаю плакать. Я леденею и застываю. Она присаживается на корточки рядом со мной, и, хотя я старательно не поднимаю взгляд, не смотрю на нее вообще, я ощущаю ее, чую запах ее кожи и слышу ее прерывистое дыхание.
– Ты злишься на меня, – повторяет она, и голос ее дрожит. – Ты думаешь, что мне наплевать.
Голос у нее прежний. Я много лет представляла себе этот голос, выпевающий запретные слова: «Я люблю тебя. Помни это. Они не могут этого отнять». Это было последнее, что она сказала мне перед тем, как уйти.
Она пододвигается поближе ко мне. Она колеблется, потом протягивает руку, кладет ладонь мне на щеку и поворачивает мою голову так, что я вынуждена смотреть на нее. Я ощущаю мозоли у нее на пальцах.
В ее глазах я вижу свое миниатюрное отражение и проваливаюсь в те времена, когда она еще не ушла, до того, как я поверила, что она исчезла навеки, когда ее глаза приветствовали меня каждый день и каждый вечер провожали в сон.
– Ты стала даже еще красивее, чем я себе представляла, – шепчет она. Она тоже плачет.
То, что остекленело у меня внутри, с грохотом рушится.
– Почему? – единственное, что я могу сказать. Без всякого намерения, даже не думая об этом, я позволяю ей прижать меня к груди, позволяю обнять меня Я плачу, уткнувшись между ее ключиц, вдыхая по‑ прежнему знакомый запах ее кожи.
Мне так о многом нужно спросить ее! «Как так получилось, что ты оказалась в Крипте? Как ты могла позволить им забрать тебя? Куда ты ушла?» Но вместо этого всего я говорю:
– Почему ты не пришла за мной? После всех этих лет, всего этого времени – почему ты за мной не пришла?
Потом я вообще больше не могу говорить. Всхлипы переходят в содрогания.
– Тс‑с‑с. – Она прижимается губами к моему лбу и гладит меня по голове, в точности, как в моем детстве. В ее объятиях я снова превращаюсь в ребенка, беспомощного и нуждающегося в заботе. – Я уже здесь.
Она гладит меня по спине, пока я плачу. Постепенно я ощущаю, как темнота вытекает из меня, словно ее изгоняют движения маминых рук. Наконец ко мне возвращается способность дышать. Глаза режет, в горле саднит. Я отстраняюсь от матери, вытирая глаза ладонью, не обращая внимания на то, что у меня течет из носа. Внезапно меня одолевает изнеможение. Я слишком устала, чтобы обижаться и злиться. Я хочу спать и сплю.
– Я никогда не переставала думать о тебе, – говорит мать. – Я думала о тебе каждый день – о тебе и Рэйчел.
– Рэйчел исцелили, – говорю я. Изнеможение тяжелое. Оно заглушает все чувства. – Ей подобрали пару, и она ушла. А ты позволила мне думать, что ты умерла. Я бы до сих пор считала тебя мертвой, если бы не... ‑ «Если бы не Алекс», – думаю я, но не говорю этого. Конечно же, мать не знает историю об Алексе. Она не знает ни одной из моих историй.
Мать отводит взгляд. На мгновение мне кажется, что она снова расплачется. Но нет.
– Когда я была там, только мысли о вас – о двух моих чудесных девочках – позволяли мне держаться. Только они помогли мне сохранить рассудок.
В ее голосе звучит подспудный гнев, и я вспоминаю о нашем с Алексом посещении Крипты: удушающая тьма и разносящиеся эхом нечеловеческие крики, зловоние уборных, камеры‑клетки.
Я не унимаюсь:
– Мне тоже было тяжело. У меня никого не было. И ты могла прийти за мной после побега. Ты могла бы сказать мне... – Голос мой обрывается, я сглатываю. – После того как ты нашла меня в Спасении – мы были совсем рядом, ты могла открыть лицо, могла что‑нибудь сказать...
– Лина. – Мать поднимает руку с намерением снова прикоснуться к моему лицу, но видит, что я напрягаюсь, и со вздохом роняет ее. – Ты читала когда‑нибудь Книгу Плачей? Читала о Марии Магдалине и Иосифе? Ты задумывалась когда‑нибудь, почему я дала тебе именно это имя?
– Читала. – Я читала Книгу Плачей самое меньшее дюжину раз. Эту главу Руководства «ББС» я знаю лучше всего. Я искала в ней ключ к разгадке, тайные знаки от матери, шепот мертвецов.
Книга Плачей – это история любви. Более того ‑ это история самопожертвования.
– Я просто хотела, чтобы ты была в безопасности, – говорит мать. – Понимаешь? В безопасности и счастлива. Все, что я могла сделать... Даже если это означало, что я не могу быть с тобой...
Ее голос делается хриплым, и мне приходится отвести взгляд, чтобы сдержать вновь поднимающуюся волну горя. Моя мать состарилась в крохотной комнатушке, имея лишь каплю надежды, да слова, которые она день за днем выцарапывала на стене, – вот все, что позволило ей выжить.
– Если бы я не верила, если бы не смогла уповать на это... Много раз я думала о том, чтобы...  – Она умолкает, не договорив.
Ей не нужно заканчивать фразу. Я понимаю и так, что она имела в виду: были моменты, когда ей хотелось умереть.
Я помню, что часто представляла, как она стоит на краю скалы и пальто бьется за нею. Я буквально видела ее. Она всегда на секунду зависала в воздухе и парила, словно ангел. Но всегда, даже в этих моих мысленных картинках, скала исчезала, и я видела, как она падает. Может, в эти ночи она каким‑то образом дотягивалась до меня сквозь пространство – либо я ее ощущала.
На некоторое время мы позволяем повиснуть молчанию. Я вытираю влагу с лица рукавом. Потом встаю. Мать встает тоже. Я снова, как и в тот раз, когда осознала, что это она вызволила меня из Спасений, удивляюсь тому, что мы примерно одного роста.
– И что теперь? – спрашиваю я. – Ты снова уйдешь?
– Я пойду туда, куда понадобится сопротивлению, – отвечает она.
Я отвожу взгляд.
– Так, значит, ты уходишь, – говорю я, и у меня тупо ноет под ложечкой.
Конечно. Именно это и делают люди в неупорядоченном мире, мире свободы и выбора – они уходят, когда хотят. Они исчезают, потом возвращаются, потом снова уходят. А ты остаешься собирать обломки в одиночестве.
Свободный мир – это мир разрушения, как нас и предупреждало Руководство «ББС». В Зомбиленде говорят больше правды, чем мне хотелось бы верить.
Ветер сдувает волосы матери ей на лоб. Она заправляет их за ухо: это жест я помню с самых давних времен.
– Мне нужно удостовериться, что то, что произошло со мной – что мне пришлось перенести, – не произойдет ни с кем больше.
Мать ловит мой взгляд, вынуждая смотреть ей в глаза.
– Но я не хочу уходить, – добавляет она тихо. – Я... я хотела бы узнать тебя нынешнюю, Магдалина.
Я скрещиваю руки на груди и пожимаю плечами, пытаясь отыскать толику жесткости, которую я в себе выработала в Диких землях.
– Я даже не знаю, с чего начать, – говорю я.
Мать разводит руками.
– Я тоже. Но нам это под силу, я думаю. Мне под силу, если ты мне позволишь. – Она слегка улыбается. – Понимаешь, ты тоже часть сопротивления. Именно этим мы занимаемся – сражаемся за то, что важно для нас. Верно?
Я встречаюсь с ней взглядом. Глаза у матери ясно‑голубые, как небо над лесом – предельно насыщенный цвет. Я вспоминаю: портлендские пляжи, летящий воздушный змей, салат с макаронами, летние пикники, мамины руки, голос, поющий мне колыбельную, чтобы я уснула.
– Верно, – произношу я.
Мы вместе идем обратно на явку.

Хана

Крипта выглядит не так, как мне запомнилось.
Я была здесь прежде всего один раз, со школьной экскурсией в третьем классе. Странно, но я почти ничего не помню про то посещение, только что Джен Финнеган потом вырвало в автобусе и всю обратную дорогу воняло тунцом, хотя водитель и открыл все окна.
Крипта расположена на северной границе и выходит задами на Дикие земли и речку Презампскот. Именно поэтому стольким заключенным удалось сбежать во время беспорядков. Взрывы вынесли огромные куски из пограничной стены, и заключенные, выбравшиеся из камер, рванули прямиком в Дикие земли.
После беспорядков Крипту восстановили и пристроили к ней новое, современное крыло. Крипта всегда была уродской, но теперь сделалась еще хуже. На почерневшем каменном здании с его сотнями зарешеченных крохотных окон появились заплаты из стали и цемента. День сегодня солнечный, и над высокой крышей видно ярко‑голубое небо. Эта картина вызывает у меня ощущение, что здесь никогда не видали солнечного света.
На минуту я останавливаюсь у ворот и думаю, не повернуть ли обратно. Я приехала на муниципальном автобусе: он провез меня всю дорогу из центра, пустея по мере того, как мы подъезжали сюда, к его конечной. Наконец, в автобусе, кроме меня остались только сам водитель и крупная, сильно накрашенная женщина в форме медсестры. Когда автобус разворачивается, испуская брызги грязи и волну выхлопных газов, на мгновение меня одолевает мысль бежать отсюда.
Но я должна знать. Мне нужно.
Так что я следую за медсестрой, когда она идет, волоча ноги, к будке охраны перед воротами и демонстрирует свое удостоверение. Охранник переводит взгляд на меня, и я молча передаю ему лист бумаги.
Он изучает фотокопию.
– Элеанор?
Я киваю. Я боюсь заговорить. На фотокопии невозможно различить многие детали и толком разобрать неопределенный цвет волос. Но если охранник присмотрится повнимательнее, он заметит несовпадающие подробности – рост, цвет глаз.
К счастью, он этого не делает.
– Что случилось с оригиналом?
– Попал в сушилку, – немедленно отвечаю я. – Я подала заявление на замену.
Охранник снова смотрит на фотокопию. Я надеюсь, что он не слышит, как громко стучит мое сердце.
Заполучить фотокопию удалось без проблем. Телефонный звонок миссис Харгроув сегодня утром, предложение выпить чашечку чая, двадцать минут болтовни, высказанное желание воспользоваться уборной – и вместо этого двухминутрый тур в кабинет Фреда. Я не могла допустить, чтобы во мне узнали будущую жену Фреда. Если Касси действительно здесь, вполне возможно, что охранники знакомы с Фредом. А если Фреду станет известно, что я что‑то выискиваю в Крипте...
Он уже сказал мне, чтобы я не задавала вопросов.
– Дела?
– Просто... посещение.
Охранник что‑то бурчит. Он возвращает мне документ и жестом указывает на ворота, которые уже начинают открываться.
– Зарегистрируйтесь в книге посетителей, – ворчит он. Медсестра с любопытством смотрит на меня, прежде чем торопливо зашагать через внутренний двор. Полагаю, посетители тут появляются нечасто.
В этом вся суть: запри их, и пусть гниют.
Я прохожу через двор и тяжелую стальную дверь и оказываюсь в вестибюле, провоцирующем клаустрофобию; здесь господствует метало‑детектор и несколько массивных охранников. К тому моменту, как я вхожу в дверь, медсестра уже выгрузила содержимое своей сумки на транспортерную ленту и стоит, раскинув руки и раздвинув ноги, а охранник водит вдоль ее тела щупом, проверяя, нет ли оружия. Медсестра этого, похоже, и не замечает – она оживленно болтает с женщиной, восседающей справа, за столом регистрации – он расположен за пуленепробиваемым стеклом.
– Да все как обычно, – говорит медсестра. – Малыш мне всю ночь спать не давал. Вот честно тебе скажу, если 2426 сегодня снова будет мне жизнь отравлять, загоню его в карцер!
– Аминь, – произносит женщина за столом. Потом смотрит на меня. – Ваше удостоверение?
Мы повторяем ту же самую процедуру, что и с охранником: я сую фотокопию через щель в окне и объясняю, что оригинал уничтожен.
– Чем могу быть полезной? – спрашивает женщина.
Я тщательно прорабатывала свою историю целые сутки, но все равно говорю, запинаясь:
– Я... я пришла навестить мою тетю.
– Вам известно, в каком она отделении?
Я качаю головой.
– Нет. Видите ли... Я даже не знала, что она здесь. В смысле, я только‑только это узнала. Я почти всю свою жизнь думала, что она умерла.
Женщина никак не реагирует на это мое заявление.
– Имя?
– Кассандра. Кассандра О'Доннел.
Я сжимаю кулаки и сосредоточиваюсь на боли в ладонях, пока женщина набирает имя на клавиатуре. Сама не знаю, на что я надеюсь больше: что имя обнаружится в списках или что не обнаружится.
Женщина качает головой. У нее водянистые голубые глаза и копна светлых кудрей, которые при этом освещении выглядят такими же тусклыми, как и здешние стены.
– Нет такой. Вам известен месяц поступления? Сколько лет назад исчезла Касси? Я вспоминаю, как подслушала на инаугурации Фреда, что он был без пары три года.
Я осмеливаюсь сделать предположение:
– Январь или февраль. Три года назад.
Женщина вздыхает и встает из кресла.
– В компьютере только данные за последний год.
Она исчезает из вида, потом возвращается с большой книгой в кожаном переплете и с глухим стуком кладет ее на стол. Она пролистывает несколько страниц, потом открывает окошко в стекле и сует книгу мне.
– Январь и февраль, – коротко произносит она. – Все систематизировано по датам – если она поступала сюда, она тут зарегистрирована.
Книга огромна. Ее страницы испещрены тонким неразборчивым почерком, датами поступления, именами заключенных и их номерами. Январь с февралем занимают несколько страниц, и мне не по себе, потому что я чувствую, что женщина нетерпеливо наблюдает за мной, пока я медленно веду пальцем по колонке имен.
У меня ноет под ложечкой. Ее здесь нет. Конечно, я могла ошибиться с датой – или ошибиться вообще. Возможно, Касси никогда не попадала в Крипту.
Я вспоминаю смех Фреда и его слова: «Не думаю, что у нее часто бывают гости».
– Ну как? – спрашивает женщина без особого интереса.
– Одну секунду.
По спине у меня текут струйки пота. Я просматриваю апрель и иду дальше.
Потом я натыкаюсь на имя «Меланея О.» и останавливаюсь.
Меланея. Это второе имя Кассандры. Я подслушала его тогда же, на инаугурации Фреда, и видела его в письме, которое украла из кабинета Фреда.
– Вот, – говорю я. Действительно, Фред не стал бы помещать ее сюда под настоящим именем. Весь смысл был в том, чтобы заставить ее исчезнуть.
Я проталкиваю книгу обратно в окошко. Взгляд женщины скользит с имени на присвоенный Касси номер: 2225. Она, беззвучно проговаривая, забивает его в компьютер.
– Отделение Б, – говорит она. – Новое крыло.
Женщина набирает на клавиатуре еще несколько команд, и стоящий позади нее принтер внезапно оживает и выплевывает небольшой стикер: «ПОСЕТИТЕЛЬ ОТДЕЛЕНИЕ Б». Женщина передает его мне вместе с другой, более тонкой книгой, тоже в кожаном переплете.
– Запишите сюда ваше имя и дату посещения и отметьте имя человека, к которому вы идете. Стикер прикрепите на груди, он должен постоянно быть на виду. И вам придется подождать сопровождения. Проходите через охрану, я пришлю кого‑нибудь за вами.
Все это она проговаривает быстро и монотонно. Я выуживаю ручку из своей сумки и пишу в соответствующей графе «Элеанор Леттерли», молясь, чтобы у меня не потребовали удостоверение личности. Список посетителей краток. За последнюю неделю их здесь было всего трое.
У меня начинают дрожать руки. Когда охранники говорят, что я должна снять жакет и положить его на транспортер, я с трудом справляюсь с этим. Моя сумка и туфли также попадают на подносы для досмотра, и мне тоже приходится стоять, раскинув руки и раздвинув ноги, как медсестра, и один из мужчин больно хлопает меня щупом между ног и по груди.
– Чисто, – говорит он и отступает, давая мне пройти.
За постом охраны небольшая зона ожидания с дешевыми пластмассовыми стульями и столом. За ней я вижу расходящиеся коридоры и указатели, сообщающие, как добраться до различных отделений и частей комплекса. В углу стоит телевизор с приглушенным звуком: идет передача о политике. Я быстро отвожу глаза – на всякий случай. А вдруг на экране появится Фред.
По коридору ко мне приближается медсестра с черными волосами, собранными в пучок, и лоснящимся лицом. На ней голубые больничные шлепанцы и цветастая одежда медперсонала. На бейдже написано имя: «Джен».
– Это вы в отделение Б? – тяжело дыша, спрашивает она меня. Я киваю. У нее ванильные духи, тошнотворно сладкие и чересчур сильно пахнущие, но они все равно не могут полностью скрыть другие здешние запахи – хлорку и запах тел. – Сюда.
Медсестра идет впереди меня к тяжелым двустворчатым дверям и открывает их толчком бедра.
За дверью атмосфера изменяется. Коридор, в который мы вошли, ослепительно бел. Должно быть, это новое крыло. Полы, стены и даже потолки обшиты одинаковыми панелями – чистенькими, без единого пятнышка. Даже запахи здесь другие, чище и новее. Тут очень тихо, но, когда мы идем по коридору, я время от времени слышу приглушенные голоса, попискивание механического оборудования, шлепающие шаги другой медсестры в соседнем коридоре.
– Уже бывали здесь? – пыхтя, спрашивает Джен. Я качаю головой, и она бросает на меня косой взгляд. – Думаю, нет. Тут нечасто бывают посетители. В этом вся суть, я бы сказала.
– Я совсем недавно узнала про свою тетю...
Джен перебивает меня:
– Надо вам было оставить сумку у охраны. – Пыхтение. – Даже пилка для ногтей может навредить. И надо будет вам дать какие‑нибудь шлепанцы. В отделение со шнурками нельзя. В прошлом году один тип заполучил шнурки и удавился на трубе, просто молниеносно. Когда мы его нашли, он уже был труп трупом. А вы к кому?
Она выпаливает это так быстро, что я едва успеваю следить за нитью беседы. В сознании возникает картина: человек свисает с потолка, горло перехвачено шнурками. В моем воображении тело покачивается и вращается, разворачиваясь ко мне. Как ни странно, но мне представляется, что у него лицо Фреда, огромное, распухшее, красное.
– Я повидаться с Меланией. – Я слежу за лицом медсестры. Это имя явно ничего не говорит ей, и я добавляю: – Номер 2225.
Очевидно, в Крипте всех знают только по номерам, потому что медсестра явно понимает, о ком речь.
– Она вам не доставит никаких проблем, – произносит она тоном заговорщика, словно сообщает великую тайну. – Она тихая, как мышь. Ну, не всегда. Я помню ее первые несколько месяцев, так она кричала и кричала: «Мое место не здесь! Я не сумасшедшая!» – Медсестра смеется. – Конечно, все они так говорят. А потом начнешь слушать – а они тебе втирают про зеленых человечков и пауков.
– Так, значит, она сумасшедшая? – спрашиваю я.
– Ну, а с чего бы иначе она тут оказалась? – отвечает вопросом на вопрос Джен. Она явно не ждет ответа. Мы подходим к очередным двустворчатым дверям. На них висит табличка: «Отделение Б: психозы, неврозы, истерия».
– Пошли, подберем вам шлепанцы, – весело подводит итог медсестра и указывает направление.
За дверью скамья и небольшой деревянный шкаф с полками. На полках стоит несколько пар больничных шлепанцев с пластиковым покрытием. Мебель явно старая и смотрится странно посреди всей этой сверкающей белизны.
Оставляйте сумку и обувь здесь. Не волнуйтесь, их никто не возьмет. Преступники в других отделениях. – Джен снова смеется.
Я сажусь на скамейку и вожусь со шнурками. И чего я не надела боты или туфли? Мои пальцы движутся неуклюже.
– Так она кричала? – напоминаю я медсестре. – Ну, когда только поступила сюда.
Джен закатывает глаза.
– Да, думала, что ее сюда засунул муж. Кричала про заговор всем, кто мог слышать.
Я леденею. Сглатываю.
– Засунул сюда? Это в каком смысле?
– Не переживайте, – машет рукой Джен. – Она очень скоро притихла. Они почти все затихают. Давать ей регулярно лекарства – и никаких хлопот с ней. Она похлопывает меня по плечу. – Готовы?
Я могу лишь кивнуть, хотя, ну вот совершенно не чувствую себя готовой. Меня переполняет потребность развернуться и бежать. Но вместо этого я встаю и иду за Джен через двустворчатые двери в другой коридор, такой же безукоризненно белый, как и тот, который мы прошли перед этим. По обе стороны тянутся белые двери без окошек. Каждый шаг дается тяжелее предыдущего. Я чувствую ледяные укусы пола через шлепанцы – они тонкие, как бумажная салфетка, ‑ и каждый раз, как я ставлю ногу, по моему позвоночнику пробегает дрожь.
Мы слишком быстро добираемся до двери под номером 2225. Джен дважды с силой стучит в дверь, но, похоже, ответа не ждет. Она снимает с шеи карточку‑ ключ, подносит ее к сканеру слева от двери – «После беспорядков у нас поставили новые системы – правда, здорово?» – и, когда замок со щелчком отворяется, толкает дверь.
– Встречай посетителя! – весело восклицает Джен, проходя в комнату. Последний шаг – самый трудный. На мгновение мне кажется, что я не в состоянии его сделать. Мне приходится практически швырять себя вперед, через порог, в камеру. И когда я делаю это, воздух уходит у меня из груди.
Касси сидит в углу, в пластмассовом кресле с закругленными углами, и смотрит в окошко, забранное массивной железной решеткой. Она не поворачивается, когда мы входим, но мне виден ее профиль, слегка тронутый просачивающимся с улицы светом: курносый носик, на удивление маленький рот, длинная бахрома ресниц, розовое, как морская раковина, ухо и аккуратный шрам от процедуры. По моим прикидкам, ей лет тридцать.
Она красивая.
Она похожа на меня.
Меня начинает мутить.
– Доброе утро! – громко произносит Джен, как будто иначе Кассандра нас не услышит, хотя комната крохотная. Она слишком мала, чтобы мы могли с удобством разместиться в ней, и хотя здесь нет ничего, кроме койки, кресла, раковины и унитаза, она кажется загроможденной. – Я тут кое‑кого привела повидаться с тобой. Правда, приятный сюрприз?
Кассандра не отвечает. Она даже никак не дает понять, что осознает наше присутствие.
Джен выразительно закатывает глаза и говорит мне одними губами: «Ну извините». Вслух же она произносит:
– Ну‑ка, не будь невежливой. Повернись и поздоровайся, как хорошая девочка.
Тогда Кассандра поворачивается, хотя на меня она не смотрит вообще – сразу переводит взгляд на Джен.
– Пожалуйста, можно мне мой поднос? Я пропустила сегодня завтрак.
Джен подбоченивается и говорит преувеличенно укоризненно, словно она обращается к ребенку:
– Большая глупость с твоей стороны, правда?
– Мне не хотелось есть, – просто отвечает Касси.
Джен вздыхает.
– Тебе повезло, что я сегодня добрая, – говорит она, подмигивая. – Вы побудете тут с ней минутку? – Этот вопрос адресован мне.
– Я…
– Не волнуйтесь, – говорит Джен. – Она безобидна. – Она повышает голос и переходит на неестественно веселый тон: – Я сейчас вернусь. Веди себя хорошо. Не обижай свою гостью. – Она снова поворачивается ко мне: – Если вдруг чего – сразу нажимайте аварийную кнопку рядом с дверью.
Прежде чем я успеваю ответить, она выскакивает обратно в коридор, закрывая за собой дверь. Я слышу, как защелкивается замок. Сквозь глушащий эффект исцеления пробивается страх, острый и отчетливый.
Несколько секунд в камере стоит тишина: я пытаюсь вспомнить, зачем я пришла сюда, что я хотела сказать. Тот факт, что я нашла ее, эту таинственную женщину, настолько ошеломляет, что я не могу сообразить, о чем ее спросить.
Глаза Касси встречаются с моими. У нее светло‑карие, очень ясные глаза. Умные. Не безумные.
– Кто вы такая? – Теперь, когда Джен вышла из комнаты, голос Касси звучит обвиняюще. – Что вы здесь делаете?
– Меня зовут Хана Тэйт, – говорю я и судорожно втягиваю воздух. – В следующую субботу я выхожу замуж за Фреда Харгроува.
Повисает молчание. Я чувствую, как взгляд Касси скользит по мне, и заставляю себя стоять неподвижно.
– Пожалуйста! – У меня дрожит голос. Воды бы! – Я хочу знать, что случилось.
Руки Касси по‑прежнему лежат на коленях. Должно быть, она совершенствовалась в этом искусстве годами – сидеть неподвижно.
– Я сошла с ума, – монотонно произносит она. – Разве вам не сказали?
– Я не верю в это, – отвечаю я – и это правда, я действительно не верю. Теперь, когда я разговариваю с Касси, я четко вижу, что она в своем уме. – Я хочу знать правду.
– Почему? – Касси поворачивается ко мне спиной. – Какое тебе дело до этого?
«Я не хочу, чтобы это произошло со мной. Я хочу предотвратить это». Такова истинная, эгоистическая причина. Но я не могу этого сказать. У Касси нет никаких причин помогать мне. Мы больше не приспособлены для того, чтобы заботиться о незнакомцах.
Прежде, чем я успеваю придумать, что сказать, Касси смеется: смех звучит сухо, как будто она давно не пользовалась горлом.
–Ты хочешь знать, что я сделала, верно? Хочешь быть уверена, что не совершишь ту же самую ошибку?
– Нет, – говорю я, хотя, конечно же, она права. – Я не поэтому...
– Не волнуйся, – перебивает меня Касси. – Я понимаю. – По ее лицу скользит мимолетная улыбка. Она смотрит на свои руки. – Меня выбрали в пару Фреду, когда мне исполнилось восемнадцать, – говорит она. – Я не пошла в университет. Фред старше меня и создавал проблемы им с поиском пары для себя. Он был разборчив – он мог себе позволить быть разборчивым, если учесть, кто его отец. – Она пожимает плечами. – Мы прожили в браке пять лет.
Так, значит, она моложе, чем я думала.
– И что случилось? – спрашиваю я.
– Я ему надоела, – твердо произносит Касси. На миг она встречается со мной взглядом. – И я была для него обузой. Я слишком много знала.
– В каком смысле? – Мне хочется присесть на койку. Голова у меня какая‑то странно легкая, а ноги, словно где‑то невообразимо далеко. Но я боюсь шевельнуться. Я боюсь даже дышать. В любую секунду Касси может приказать мне убираться. Она ничего мне не должна.
Касси не отвечает на мой вопрос прямо.
– Знаешь, каким он был в детстве? Он любил заманивать соседских котов к себе во двор – наливал им молока, кормил рыбой, завоевывал их доверие. А потом травил их. Ему нравилось видеть, как они умирают.
Комната словно становится еще меньше; в ней нечем дышать.
Касси снова смотрит на меня. Ее спокойный, твердый взгляд приводит меня в замешательство. Я заставляю себя не отводить глаза.
– Он и меня отравил, – говорит Касси. – Я болела месяцами. В конце концов, он сказал мне. Рицин в кофе. Ровно столько, чтобы уложить меня в кровать, сделать зависимой. Он сказал мне об этом, чтобы я знала, на что он способен. – Касси делает паузу. – Видишь ли, он и собственного отца убил.
Впервые у меня возникает сомнение: а может, она все‑таки, несмотря ни на что, сумасшедшая? Возможно медсестра нрава и она тут на всех основаниях? Эта идея приносит избавление.
– Отец Фреда умер во время беспорядков, – говорю я. – Его убили заразные.
Касси смотрит на меня с жалостью.
– Я знаю. – И, словно прочитав мои мысли, добавляет: – У меня есть глаза и уши. Медсестры болтают. И, конечно, я была в старом крыле, когда взорвались бомбы. – Она смотрит на свои руки. – Три сотни заключенных сбежали. Еще десяток были убиты. Мне не повезло присоединиться ни к одним, ни к другим.
– Но при чем тут Фред? – спрашиваю я. В моем голосе проскальзывают скулящие нотки.
– При всем, – говорит Касси. Голос ее делается резок. – Фред хотел беспорядков. Он хотел, чтобы в ход пошли бомбы. Он работал совместно с заразными – помогал им все спланировать.
Это не может быть правдой. Я не могу в это поверить. И не буду.
– Это не имеет никакого смысла.
– Еще какой имеет. Фред, должно быть, планировал это много лет. Он работал с АБД. У них была точно такая же идея. Фред хотел, чтобы его отец оказался не прав насчет заразных, – и он хотел, чтобы его отец умер. Тогда Фред оказался бы прав и стал бы мэром.
Когда она упоминает АБД, меня словно током прошибает. В марте, во время грандиозного слета АБД в Нью‑Йорке, заразные устроили нападение, убили тридцать граждан и ранили бессчетное множество. Все сравнивали это с беспорядками, и в ближайшие же недели повсюду были усилены меры безопасности: сканирование удостоверений личности обыски машин, рейды по домам и удвоенные патрули на улицах.
Но ходили и другие слухи: некоторые утверждали, что Томас Файнмен, глава АБД, заранее знал о том, что произойдет, и даже дозволил это. А потом, две недели спустя, Томас Файнмен был убит.
Я не знаю, чему верить. У меня болит в груди от чувства, имени которого я не помню.
– Мне нравился мистер Харгроув, – говорит Кассандра. – Он жалел меня. Он знал, что представляет собой его сын. Когда Фред меня запер, мистер Харгроув часто меня навещал. Фред добыл свидетелей, утверждающих, что я сумасшедшая. Друзей. Врачей. Они приговорили меня к жизни здесь. – Касси взмахом руки обводит белую комнатушку, ее склеп. – Но мистер Харгроув знал, что я не сумасшедшая. Он рассказывал мне, что творится в мире. Он подыскал моим родителям место в Диринг Хайлендсе. Фред хотел, чтобы они тоже замолчали. Должно быть, он думал, что я рассказала им... что они знают то, что знаю я. – Касси качает головой. – Но я ничего им не рассказывала. Они ничего не знали.
Так, значит, родителей Касси вынудили перебраться в Хайлендс, как семью Лины.
– Мне очень жаль, – говорю я. Мне просто ничего больше не приходит в голову, хоть я и понимаю, как неубедительно это звучит.
Касси словно не слышит меня.
– В тот день, когда взорвались бомбы, мистер Харгроув был здесь. Он принес мне шоколаду. – Она отворачивается к окну. Интересно, о чем она думает? Она снова застывает недвижно. Ее профиль вырисовывается на фоне тусклого солнечного света. – Я слышала, что он умер, пытаясь восстановить порядок. Непонятно, верно? Но я думаю, что Фред, в конце концов, добрался до нас обоих.
– А вот и я! Лучше поздно, чем никогда!
Голос Джен заставляет меня подпрыгнуть. Я разворачиваюсь. Медсестра проталкивается в комнату. В руках у нее пластиковый поднос, на нем пластиковая чашка с водой и небольшая пластиковая миска с комковатой овсянкой. Я отступаю в сторону, и Джен плюхает поднос на койку. Я замечаю, что столовый прибор тоже пластиковый. Ну да, конечно, здесь не должно быть металла. И особенно никаких ножей.
Я думаю про человека, повесившегося на шнурках, зажмуриваюсь и вместо этого представляю себе залив. Прежняя картинка разбивается о волны. Я снова открываю глаза.
– Ну, так как ты думаешь? – весело интересуется Джен. – Хочешь ты теперь покушать?
– На самом деле я, пожалуй, подожду, – негромко говорит Касси. Ее взгляд по‑прежнему устремлен в окно. – Я больше не голодна.
Джен смотрит на меня и закатывает глаза, словно желая сказать: «Эти мне чокнутые!»

Лина

Мы покидаем явку, не тратя времени даром, теперь, когда решение принято: мы всей группой отправляемся в Портленд, присоединяемся там к сопротивлению и вливаемся в ряды агитаторов. Назревает что‑то масштабное, но Кэп с Максом отказываются рассказывать, что именно, и моя мать утверждает, что они все равно знают лишь отдельные детали. Теперь, когда стена между нами рухнула, я больше не сопротивляюсь так отчаянно возвращению в Портленд. На самом деле в глубине души я даже жду этого.
Мы с матерью разговариваем у костра, пока едим. Мы разговариваем вечером до тех пор, пока Джулиан не высовывает голову из палатки, сонный и плохо соображающий, и не сообщает, что мне все‑таки надо хоть немного поспать, или до тех пор, пока Рэйвен не орет, чтобы мы, черт побери, заткнулись наконец.
Мы разговариваем утром. Мы разговариваем на ходу.
Мы разговариваем о том, что было схожего в ее и в моей жизни в Диких землях. Она рассказывает мне, что участвовала в сопротивлении, даже когда находилась в Крипте ‑ там был агент, участник сопротивления, исцеленный, который продолжал сочувствовать делу и работал охранником в шестом отделении, где держали мою мать. Его обвинили в ее побеге, и он сам сделался заключенным.
Я помню его. Я видела, как он лежал, скорчившись, в позе эмбриона, в углу тесной камеры. Впрочем, я не стала рассказывать матери об этом. И не стала рассказывать, как мы с Алексом пробрались в Крипту, потому что для этого пришлось бы говорить о нем. А я не могу себя заставить говорить о нем – ни с матерью и ни с кем.
– Бедный Томас. – Мать качает головой. – Он приложил столько усилий, чтобы попасть на работу в шестое отделение. – Она бросает взгляд на меня. – Понимаешь, он знал Рэйчел – еще давно. Я думаю, он всегда негодовал, что ему пришлось отказаться от нее. Он был в гневе – даже после исцеления.
Яркое солнце заставляет меня щуриться. Перед мысленным взором проносятся давно позабытые картины: Рэйчел заперлась в своей комнате, и отказывается выходить оттуда, и есть тоже отказывается. Бледное, веснушчатое лицо Томаса возникает в окне. Он машет руками, упрашивая впустить его. День, когда Рэйчел отволокли в лабораторию: я сижу, забившись в угол, и смотрю, как она брыкается, кричит и щерится, словно дикое животное. Должно быть, мне тогда было восемь – прошел всего лишь год со смерти моей мамы, или, точнее, после того как мне сказали, что она умерла.
– Томас Дейл, – выпаливаю я. Это имя таилось где‑то в глубине моей памяти все эти годы. Мама рассеянно проводит рукой по колышущейся на ветру траве. На солнце ее возраст и морщины на лице бросаются в глаза.
– Я с трудом вспомнила его. И, конечно, он сильно изменился к тому времени, как я увидела его снова. Ведь прошло три‑четыре года. Я помню, как поймала его, когда он бродил вокруг нашего дома, – я в тот день вернулась раньше с работы. Он перепугался. Думал, что я донесу. – Она хрипло смеется. – Это было как раз перед тем, как меня... забрали.
– И он помог тебе, – говорю я. Я пытаюсь отчетливо представить лицо Томаса, извлечь из забвения подробности, но вижу лишь грязное тело, скорчившееся на полу очень грязной камеры.
Мама кивает.
– Он не мог забыть того, что потерял. Оно осталось с ним. Ты же знаешь, с некоторыми это случается. Я всегда думала, что именно это произошло с твоим отцом.
– Так папу исцелили?! – Даже не знаю, почему я так разочарована. Я даже не помню его: он умер от рака, когда мне был всего годик.
– Да. ‑ На мамином подбородке подергивается мышца. – Но иногда мне казалось... Бывали моменты, когда казалось, что он все‑таки испытывает это чувство, хоть и на секунду. Возможно, я просто воображала себе. Не важно. Я все равно любила его. Он был очень добр ко мне.
Она непроизвольно касается шеи, словно ощущает на ней подвеску, которую носила, – военный кулон моего дедушки, подаренный ей папой. Она воспользовалась им, чтобы проложить себе путь на волю из Крипты.
– Твоя подвеска, – говорю я. – Ты так и не привыкла, что ее больше нет.
Она, сощурившись, поворачивается ко мне. Она даже ухитряется улыбнуться.
– Бывают потери, которые не забываются.
Я тоже рассказываю матери о своей жизни, особенно о том, что произошло после ухода из Портленда, и о том, как я оказалась связана с Рэйвен и Тэком и с сопротивлением. Порою мы предаемся воспоминаниям о Времени До – об утраченном времени, когда ее еще не забрали, мою сестру еще не исцелили, меня еще не отдали в дом к тете Кэрол. Но не часто.
Как говорит моя масть, бывают потери, что не забываются.
Некоторые темы постоянно остаются запретными. Она не спрашивает, что заставило меня перейти границу, а я не выказываю желания обсуждать это. Я храню записку Алекса в маленьком кожаном мешочке, который ношу на шее, – мне его подарила мама, а сама она приобрела его у торговца в начале года, – но это воспоминание из прошлой жизни. Это все равно, что носить при себе портрет умершего.
Мать, конечно же, знает, что я нашла свой путь к любви. Время от времени я вижу, как она смотрит на нас с Джулианом. Выражение ее лица – смесь гордости, горя, зависти и любви – напоминает мне, что она не только моя мать, но еще и женщина, всю жизнь сражавшаяся за то, чего никогда не испытала в полной мере.
Моего папу исцелили. А ты не можешь любить в полной мере, если тебя не любят в ответ.
Мне жаль ее до слез. Я ненавижу это чувство и отчасти стыжусь его. Мы с Джулианом вновь обрели гармонию. Мы как будто скользили над последними несколькими неделями, скользили над длинной тенью Алекса и вот благополучно приземлились. Мы не можем насытиться друг другом. Меня снова восхищает все в нем: его руки, его манера говорить негромко и мягко, его разнообразные смешки.
По ночам, в темноте, мы тянемся друг к другу. Мы любим друг друга в ритме ночи, под уханье, вскрики и стоны животных снаружи. И, несмотря на опасности Диких земель и постоянную угрозу со стороны регуляторов и стервятников, я чувствую себя свободной впервые за... кажется, за целую вечность.
Однажды утром я выбираюсь из палатки и обнаруживаю, что Рэйвен проспала и вместо нее костром занимаются Джулиан и моя мама. Они стоят спиной ко мне и негромко смеются над чем‑то. Тонкие струйки дыма поднимаются в прозрачный весенний воздух. На мгновение я застываю в страхе: у меня такое чувство, будто я стою на краю чего‑то – и если я шелохнусь, сделаю шаг вперед или назад, эту картину развеет ветер, а они рассыплются прахом.
Потом Джулиан поворачивается и видит меня.
– Доброе утро, красавица, – говорит он. Его лицо все еще в синяках и местами распухшее, но у его глаз точно такой же цвет, как у неба рано поутру. Когда Джулиан улыбается, я думаю, что никогда не видела ничего красивее его.
Мама берет ведро и встает.
– Пойду вымоюсь, – сообщает она.
– И я с тобой, – говорю я.
Когда я вхожу во все еще ледяной ручей, мое тело от ветра покрывается гусиной кожей. По небу несется стайка ласточек. У воды легкий привкус песка. Моя мать что‑то негромко напевает ниже по течению. Это не то счастье, которое я себе представляла. Не то, что я выбрала.
Но этого достаточно. Более чем достаточно.
На границе Род‑Айленда мы неожиданно встречаем еще одну группу хоумстидеров, примерно дюжины в две, которая тоже движется в Портленд. Все они, кроме двоих, поддерживают сопротивление, а тем двоим, которым не хочется драться, страшно остаться в одиночестве. Мы неподалеку от берега моря, и повсюду видны осколки прежней жизни. Мы идем мимо грандиозной цементной постройки, напоминающей соты. Тэк опознает в ней крытую автостоянку.
Что‑то в этом сооружении тревожит меня. Оно похоже на огромное каменное насекомое, оснащенное сотней глаз. Все умолкают, когда мы проходим через его тень. У меня волоски на загривке встают дыбом, и, хоть это и глупо, я не могу отделаться от ощущения, что за нами следят.
Тэк, возглавляющий группу, вскидывает руку. Все резко останавливаются. Тэк чуть склоняет голову набок, явно к чему‑то прислушиваясь. Я затаиваю дыхание. Все тихо, не считая обычной возни животных в подлеске и негромкого шума ветра.
Потом на нас сверху сыплется настоящий дождь из гравия, словно кто‑то случайно пнул один из верхних уровней крытой автостоянки.
И мгновенно все приходит в движение.
– Пригнуться! Пригнуться! – орет Макс всем нам, когда мы хватаемся за оружие, сдернутые с плеч винтовки, и падаем в подлесок.
– Э‑ге‑гей!
От этого голоса, этого крика, все мы застываем. Я вытягиваю шею, прикрыв ладонью глаза от солнца. Какое‑то мгновение я совершенно уверена, что сплю.
Из темных пещер ячеистой постройки выходит Пиппа и останавливается на залитом солнцем краю, она машет нам красным носовым платком и улыбается во весь рот.
– Пиппа! – сдавленно вскрикивает Рэйвен. Только тогда я верю своим глазам.
– Привет всем! – кричит сверху Пиппа. И медленно у нее из‑за спины появляется все больше и больше людей: множество исхудалых, одетых в лохмотья, скучившихся на всех этажах автопарковки.
Когда Пиппа наконец спускается на землю, ее тут же окружают Тэк, Рэйвен и Макс. Бист тоже жив. Он размашистым шагом выходит на солнце следом за Пиппой, не отставая от нее ни на шаг. В это просто трудно поверить. Минут пятнадцать мы только тем и занимаемся, что выкрикиваем что‑то, смеемся и что‑то обсуждаем, и никто не понимает ни единого слова.
В конце концов, Макс перекрывает хаос состязающихся голосов и смеха.
– Что произошло? – Он смеется, запыхавшись от вопля. – Мы слыхали, что не спасся никто. Что это была резня.
Пиппа мгновенно делается серьезной.
– Это и была резня, – говорит она. – Мы потеряли сотни людей. Пришли танки и окружили лагерь. В ход пустили слезоточивый газ, пулеметы, снаряды. Это была кровавая баня. Крик стоял такой... – Пиппа не договаривает.
– Как вы выбрались? – спрашивает Рэйвен. Все тут же затихают. Теперь кажется ужасным, что всего лишь секунду назад мы смеялись, радуясь тому, что Пиппа в безопасности.
– У нас было очень мало времени, – говорит Пиппа. – Мы пытались предупредить всех. Но, вы же знаете, что там творилось – настоящий хаос. Нас никто не хотел слушать.
Позади Пиппы заразные выныривают из крытой автостоянки и нерешительно выходят на солнце – безмолвные, нервничающие, с широко раскрытыми глазами, словно люди, пережившие ураган и с изумлением обнаружившие, что мир все еще существует. Могу лишь воображать, что они успели повидать в Уотербери.
– Как вы пробрались мимо танков? – спрашивает Би. Мне до сих пор трудно думать о ней как о моей матери, когда она начинает вести себя как непоколебимый закаленный член сопротивления. Пока что я согласна позволять ей существовать в двух ипостасях: иногда она моя мать, а иногда вождь и боец.
– Мы не бежали, – говорит Пиппа. – Это было невозможно. Там все кишело солдатами. Мы спрятались. – По ее лицу пробегает судорога боли. Она открывает рот, словно собираясь еще что‑то сказать, потом снова закрывает его.
– Где вы прятались? – не унимается Макс.
Пиппа с Бистом обмениваются не поддающимися расшифровке взглядами. На мгновение мне кажется, что Пиппа отказывается отвечать. Что‑то произошло в лагере – нечто такое, что она не желает нам рассказывать.
Потом она откашливается и переводит взгляд обратно на Макса.
– Сперва мы спрятались в русле реки – еще до того, как началась стрельба, – говорит она. – В скором времени туда начали падать тела. И они стали для нас защитой.
– О Господи! – Хантер бьет себя кулаком в глаз. У него такой вид, будто его сейчас вырвет. Джулиан отворачивается от Пиппы.
– У нас не было выбора! – резко бросает Пиппа. ‑ Кроме того, они все уже были мертвы. По крайней мере их тела на что‑то пригодились.
– Мы рады, что ты это сделала, Пиппа, – мягко произносит Рэйвен и кладет руку Пиппе на плечо. Пиппа с благодарностью поворачивается к ней, лицо ее внезапно делается нетерпеливым и открытым, словно у щенка.
Я думала отправить вам сообщение на явку, но потом прикинула и поняла, что вы уже ушли оттуда, – говорит Пиппа. – Мне не хотелось рисковать, когда в этом районе войска. Слишком уж мы заметны. Потому я направилась на север. Мы наткнулись на этот улей случайно. – Она кивком указывает на огромную автостоянку. Та и вправду напоминает гигантский улей, теперь, когда все эти фигуры, наполовину скрытые в тени, смотрят на нас с разных этажей, то выбираясь на освещенные пятачки, то снова отступая в темноту. – Решили, что это хорошее место для того, чтобы спрятаться ненадолго и подождать, пока все уляжется.
– Сколько вас? – спрашивает Тэк. Уже десятки людей спустились и стоят, сбившись в кучу, неподалеку от Пиппы, словно стая собак, которых забили и заморили голодом и таким образом вынудили повиноваться. От их молчания делается не по себе.
– Больше трех сотен, – отвечает Пиппа. – Ближе к четырем.
Огромное количество. И все же это лишь незначительная часть людей, стоявших лагерем рядом с Уотербери. На мгновение меня заполняет слепящий, раскаленный добела гнев. Мы хотели свободы любить, а вместо этого нас превратили в бойцов и научили жестокости. Джулиан придвигается ко мне и обнимает за плечи, давая мне возможность прислониться к нему, словно поняв, о чем я думаю.
– Мы не видели никаких следов присутствия войск, – говорит Рэйвен. – Я полагаю, они пришли из Нью‑Йорка. Раз у них были танки, они, должно быть, воспользовались одной из временных дорог вокруг Гудзона. Надеюсь, они ушли обратно на юг.
– Миссия выполнена, – с горечью произносит Пиппа.
– Вовсе нет, – снова подает голос моя мать. Но на этот раз он звучит мягче. – Борьба не кончена – она только начинается.
– Мы направляемся в Портленд, – сообщает Макс. – У нас там друзья – много друзей. Они заплатят за все! – добавляет он с внезапной свирепостью. – Око за око!
– И весь мир ослепнет, – негромко произносит Корал.
Все поворачиваются к ней. С тех пор как ушел Алекс, она практически не разговаривает, а я старательно избегаю ее. Мне физически больно от темной, затягивающей энергии, что поглотила и окружила ее. Я и жалею ее, и злюсь на нее. Как на напоминание о том, что он больше не мой и я не могу потерять его.
– Что ты сказала? – переспрашивает Макс с плохо скрытой агрессивностью.
Корал отводит взгляд.
– Ничего, – говорит она. – Всего лишь то, что когда‑то слышала.
– У нас нет выбора! – гнет свою линию мать. – Если мы не будем сражаться, нас уничтожат. Дело не в мести. – Она бросает взгляд на Макса. Тот ворчит и скрещивает руки на груди. – Дело в выживании.
Пиппа проводит рукой по голове.
– Мои люди ослабели, – говорит она, в конце концов. – Мы ели какие‑то крохи – крыс в основном, ну, и то, что удавалось отыскать в лесу.
– На севере будет еда, – говорит Макс. – Припасы. Как я уже сказал, у сопротивления есть друзья в Портленде.
– Я не уверена, что они согласятся, – признается Пиппа, понизив голос.
– Мы в любом случае не можем остаться здесь, – замечает Тэк.
Пиппа прикусывает губу и обменивается взглядами с Бистом. Тот кивает.
– Он прав, Пип, – говорит Бист.
Какая‑то женщина, стоящая за Пиппой, внезапно подает голос. Она такая худая, что кажется, будто ее выстругали из деревяшки.
– Мы пойдем, – говорит она. Голос у нее на удивление низкий и сильный. Запавшие глаза на лице, похожем на обломок кораблекрушения, горят, словно тлеющие угли. – Мы будем сражаться.
Пиппа медленно выдыхает. Потом кивает.
– Ну тогда ладно, – произносит она. – Значит, в Портленд.
Когда мы подходим ближе к Портленду, когда свет и земля делаются более знакомыми – изобилующими растительностью и запахами, известными мне с детства, с самых долгих, самых давних воспоминаний, – я начинаю составлять собственный план.
Прошло девять дней с тех пор, как мы ушли с явки. Мы непомерно увеличились в численности. И вот мы заметили одну из портлендских пограничных оград. Только теперь это больше не ограда. Теперь это высоченная бетонная стена, безликая масса камня, испещренная рассветным светом неземного розового оттенка.
Я настолько испугана, что останавливаюсь, как вкопанная.
– Что за черт?
Макс идет позади меня и успевает уклониться от столкновения лишь в последнее мгновение.
– Новое сооружение, – говорит он. – Усиление пограничного контроля. Усиление контроля повсюду. Из Портленда делают образец. – Макс качает головой и что‑то бормочет себе под нос.
От этой картины – зрелища свежевозведенной стены – мое сердце начинает лихорадочно стучать. Я покинула Портленд меньше года назад, но он уже изменился. Мне становится страшно, что за стеной все тоже стало совершенно другим. Возможно, я не узнаю ни одной улицы. Возможно, я даже не сумею найти дорогу к дому тети Кэрол.
Возможно, я не смогу отыскать Грейс.
Я невольно беспокоюсь и о Хане тоже. Где, интересно, она будет, когда мы хлынем в Портленд? Мы, изгнанные дети, блудные сыновья – мы подобны ангелам, описанным в Руководстве «ББс», тем самым, которых сбросили на землю за то, что они дали убежище болезни, которые были изгнаны разгневанным богом.
Но я напоминаю себе, что моей Ханы – той Ханы, которую я знала и любила, – больше нет.
– Мне это не нравится, – говорю я.
Макс оборачивается, чтобы взглянуть на меня, и уголок его губ приподнимается в усмешке.
– Не переживай, – говорит он. – Оно тут долго не простоит.
Итак – новые взрывы. В этом есть свой смысл. Нам нужно каким‑то образом провести в Портленд много людей.
Высокий, пронзительный свист разрывает утреннюю тишину. Бист. Они с Пиппой сегодня утром отправились в дозор, осмотреть окрестности города, выискивая других заразных, лагерь или хоумстид. Мы поворачиваем на юг. Мы идем с середины ночи, но теперь нас переполняет новая энергия, и мы движемся быстрее, чем ночью.
Деревья расступаются, и мы оказываемся на краю большого расчищенного участка леса. Растительность тщательно подстрижена, и длинная ухоженная аллея тянется на четверть мили. На этом участке расположены трейлеры – вместо колес они стоят на шлакобетонных блоках и бетонных глыбах, – а вместе с ними кузова грузовых автомобилей, палатки и одеяла, повешенные на ветки деревьев и образующие навесы. По лагерю уже бродят люди, и в воздухе пахнет дымом костра.
Бист с Пиппой стоят чуть в стороне и разговаривают с высоким русоволосым мужчиной у одного из трейлеров.
Рэйвен с моей матерью начинают выгонять группу на открытое место. Я остаюсь стоять на месте, словно корни пустила. Джулиан, осознав, что я не иду с группой, возвращается обратно ко мне.
– Что такое? – спрашивает он. Глаза у него красные. Он делает больше любого другого: ходит в разведку, ищет еду, стоит на страже, пока остальные спят.
– Я... я знаю, где мы, – отвечаю я. – Я раньше тут бывала.
Я не добавляю: «С Алексом». Мне этого не требуется. У Джулиана вспыхивают глаза.
– Пойдем, – говорит он. Тон у него натянутый, но он берет меня за руку. Ладони у него сделались мозолистыми, но прикосновение осталось все таким же нежным.
Я машинально оглядываю строй трейлеров, пытаясь вычислить, какой из них Алекс назвал тогда своим. Но тот визит происходил прошлым летом, в темноте, и я была перепугана. Я не помню никаких примет этого трейлера, кроме складывающейся крыши из непромокаемого брезента, а с того места, где я стояла, это не разглядеть.
Я чувствую всплеск надежды. Может быть, Алекс здесь. Может быть, он вернулся в знакомые края.
Русоволосый мужчина разговаривает с Пиппой.
– Вы пришли очень вовремя, – говорит он. Он намного старше, чем казалось издалека, – ему самое меньшее за сорок, – хотя шея у него безупречная. Он явно не провел хоть сколько‑нибудь существенного времени в Зомбиленде. – Час икс завтра в полдень.
– Завтра?! – переспрашивает Пиппа. Они с Тэком переглядываются. Джулиан сжимает мою руку. Меня охватывает беспокойство. – Почему так скоро? Если бы у нас было больше времени на то, чтобы составить план...
– И больше времени подкормиться, – вмешивается Рэйвен. – Половина наших людей практически умирают от голода. Из них не выйдет хороших бойцов.
Русоволосый мужчина разводит руками.
– Это не я решал. Мы согласовываем действия с друзьями на той стороне. Завтра – лучший шанс на прорыв. Завтра значительная часть службы безопасности будет занята. Завтра в лабораториях общественное мероприятие. Их снимут с периметра, чтобы охранять его.
Пиппа трет глаза и вздыхает. К разговору подключается моя мать:
– Кто пойдет первым?
– Мы еще работаем над деталями, – отвечает мужчина. – Мы не знаем, дошло ли наше сообщение до сопротивления. Не знаем, можем ли мы надеяться хоть на какую‑то помощь.
Когда он обращается к моей матери, его манера держаться сильно изменяется: он говорит более официально и более почтительно. Я вижу, как его взгляд скользит по татуировке на ее шее, той самой, что выдает в ней бывшего узника Крипты. Он, очевидно, знает, что это означает, хотя и не жил в Портленде.
– Теперь у вас есть помощь, – говорит моя мать.
Русоволосый мужчина окидывает взглядом нашу группу. Все новые и новые люди выходят из леса на расчищенную территорию, сбиваясь в кучу в неярком утреннем свете. Он слегка вздыхает, словно лишь сейчас осознал нашу численность.
– Сколько вас здесь? – спрашивает он.
Рэйвен улыбается во все тридцать два зуба.
– Достаточно, – говорит она.

Хана

Дом Харгроувов сияет огнями. Когда наша машина сворачивает на подъездную дорожку, у меня возникает ощущение, будто это огромный корабль сел на мель. Во всех до единого окнах горит свет. Между деревьями во дворе натянуты миниатюрные гирлянды, светящиеся белым, и ими же украшен гребень крыши.
Конечно, свет не имеет никакого отношения к празднику. Это – демонстрация могущества. Мы будем владеть энергией, контролировать ее, обладать ею и даже тратить впустую, – а другие будут чахнуть в темноте, исходить потом летом и коченеть, как только похолодает.
– Правда, чудесно, Хана? – произносит моя мать, когда из темноты возникают слуги в темных костюмах и открывают дверцы машины. Они отступают и ждут нас, скрестив руки на груди – почтительно и безмолвно. Вероятно, работа Фреда. Я думаю о его пальцах, сжимающих мое горло. «Ты научишься сидеть, когда я отдаю команду...»
И о монотонном голосе Кассандры, о вялой покорности в ее голосе. «Он травил кошек, когда был маленький. Ему нравилось смотреть, как они умирают».
– Чудесно, – эхом отзываюсь я.
Мать поворачивается ко мне – она как раз выставила ноги из машины – и слегка хмурится.
– Ты сегодня вечером какая‑то слишком тихая.
– Устала, – отзываюсь я.
Последние полторы недели пролетели так стремительно, что я даже не могу вспомнить отдельные дни. Все слилось воедино, превратилось в серость запутанного сна.
Завтра я выхожу замуж за Фреда Харгроува.
Сегодня у меня весь день было чувство, будто я сомнамбула: я вижу, как мое тело ходит, улыбается и разговаривает, одевается, пользуется лосьоном и духами, спускается по лестнице к ожидающему автомобилю и вот теперь плывет по дорожке из плитняка к главному входу в дом Фреда.
«Посмотрите на идущую Хану».
«Посмотрите, как Хана входит в вестибюль, моргая от яркого света: люстра рассыпает по стенам осколки радуги, лампы толпятся на высоком столе и книжных полках, в массивных серебряных подсвечниках горят свечи».
«Посмотрите, как Хана сворачивает в битком набитую гостиную и как сотни веселых и чванливых лиц поворачиваются к ней».
«Вот она!»
«Се грядет невеста...»
«И миссис Тэйт».
Посмотрите, как Хана говорит «привет», машет рукой и кивает, пожимает руки и улыбается.
– Хана! Как ты вовремя! Я как раз пел тебе хвалу. – Фред размашистым шагом идет ко мне через комнату и улыбается, его мягкие кожаные туфли‑мокасины беззвучно ступают по толстому ковру.
«Посмотрите, как Хана подает руку своему без пяти минут мужу».
Фред склоняется надо мной и шепчет:
– Ты отлично выглядишь, – а потом добавляет: – Я надеюсь, ты приняла наш разговор близко к сердцу.
С этими словами он сильно щиплет меня за чувствительное место на внутренней стороне руки, у локтя. Он подает вторую руку моей матери, и мы идем через комнату, а толпа расступается перед нами, шурша шелком и льном. Фред ведет меня сквозь толпу, приостанавливаясь, чтобы перекинуться словом с самыми значительными членами городского правления и его самыми крупными благотворителями. Я слушаю и смеюсь в нужные моменты, но все это время мне по‑прежнему кажется, будто я сплю.
– Блестящая идея, мэр Харгроув! Я только что говорил Джинни...
– А почему это у них должен быть свет?! Почему они вообще должны хоть что‑то получать от нас?
– ...вскоре положит конец проблеме.
Мой отец уже здесь. Я вижу, как он разговаривает с Патриком Рили, человеком, который возглавил «Америку без делирии» после убийства Томаса Файнмена в прошлом месяце. Рили, должно быть, приехал из Нью‑Йорка, у них там штаб‑квартира.
Я думаю о том, что мне сказала Кассандра: что АБД сотрудничает с заразными и Фред тоже, что оба нападения были спланированы, – и чувствую, что схожу с ума. Я больше не знаю, во что верить. Возможно, они запрут меня в Крипте вместе с Кассандрой и отберут у меня шнурки от туфель.
Мне приходится подавить внезапное стремление рассмеяться.
– Прошу прощения, – говорю я, как только хватка Фреда на моем локте слабеет и у меня появляется возможность спастись бегством. – Я пойду, возьму что‑нибудь выпить.
Фред улыбается мне, но глаза его угрюмы. Предупреждение понять нетрудно: «Веди себя прилично!» Когда я пересекаю комнату, толпа смыкается вокруг Фреда, и его становится не видно.
Накрытый льняной скатертью стол установлен перед большим эркерным окном, выходящим на аккуратно подстриженную лужайку и безукоризненные клумбы, где цветы рассортированы по высоте, типу и оттенку. Я прошу воды и стараюсь сделаться как можно незаметнее в надежде хотя бы на несколько минут избежать разговоров.
– Вот она где! Хана! Помнишь меня? – Стоящая на другом конце комнаты Селия Бриггс энергично пытается привлечь мое внимание. От ее платья такое впечатление, будто Селия случайно свалилась в огромную груду голубого шифона. Рядом с ней Стивен Хилт. Я отвожу взгляд, делая вид, будто не заметила ее. Когда Селия принимается пробираться сквозь толпу, волоча Стива за рукав, я проталкиваюсь в коридор и несусь в заднюю часть дома.
Интересно, знает ли Селия о том, что было прошлым летом – как мы со Стивом дышали друг другу в рот и позволяли чувствам перетекать по кончикам наших языков? Возможно, Стивен ей рассказал. Возможно, теперь они смеются над этим – теперь, когда все мы в безопасности, а эти бурные, пугающие ночи остались позади.
Я направляюсь на крытую галерею в дальнем конце дома, но и там полно народа. Проходя мимо кухни, я слышу постепенно набирающий громкость голос миссис Харгроув:
– Прихвати‑ка это ведерко со льдом. Он у бармена почти закончился.
В надежде избежать столкновения с ней я ныряю в кабинет Фреда и быстро затворяю за собой дверь. Миссис Харгроув твердой рукой препроводит меня обратно к обществу, к Селии Бриггс, к комнате, полной всех этих зубов. Я прислоняюсь к двери и медленно выдыхаю.
Мой взгляд падает на единственную картину в этой комнате: мужчина, охотник – разделанные туши.
Только на этот раз я не отвожу глаза.
С этим охотником что‑то не так. Он слишком хорошо одет: в старомодный костюм и начищенные до блеска ботинки. Я невольно подхожу на пару шагов к картине, перепуганная и неспособная отвести взгляд. Животные, свисающие с мясных крюков, вовсе не животные.
Это женщины.
Трупы людей свисают с потолка и валяются грудой на полу.
Рядом с подписью художника выведено небольшое примечание: «Миф о Синей Бороде, или Опасности неповиновения».
Я ощущаю потребность, которой не могу дать имени: мне хочется заговорить, или закричать, или броситься бежать. Вместо этого я усаживаюсь в стоящее за столом кожаное кресло с прямой спинкой, подаюсь вперед, кладу голову на руки и пытаюсь вспомнить, как плачут. Но ничего не получается, только в горле начинает слегка саднить и голова болит.
Не знаю, сколько я так сижу, когда до меня вдруг доходит, что я слышу вой приближающейся сирены. Затем комнату внезапно заливает свет: перемежающиеся красные и белые вспышки врываются в окно. Но сирены продолжают выть, и я осознаю, что они повсюду, и близко, и далеко, какая‑то пронзительно воет чуть дальше по улице, а какая‑то отдается эхом.
Что‑то случилось.
Я выхожу в коридор, где как раз одновременно хлопают несколько дверей. Гомон разговоров и музыка прекратились. Вместо этого я слышу, как люди перекликаются, разыскивая друг друга. Фред вылетает в коридор и размашистым шагом проскакивает мимо меня, едва я успеваю закрыть дверь в его кабинет.
Завидев меня, он останавливается.
– Где ты была? – спрашивает он.
– На галерее, – поспешно отвечаю я. Сердце колотится в груди. – Хотела подышать воздухом.
Фред открывает рот, но тут в коридор выходит моя мать. Лицо ее бледно.
–Хана! – восклицает она. – Вот ты где!
– Что случилось? – спрашиваю я. Все больше и больше народу валит из гостиной: регуляторы в отглаженных мундирах, телохранители Фреда, два мрачных офицера полиции и Патрик Рили, сражающийся со своим спортивным пиджаком. Звонят мобильники и треск помех в рациях заполняет коридор.
– Нарушение границы, – отвечает мать, обеспокоен но взглянув на Фреда.
– Сопротивление? – Судя по выражению лица матери, моя догадка верна.
– Их, конечно же, перебили, – громко – так, чтобы все слышали, – произносит Фред.
– Сколько их было? – спрашиваю я.
Фред поворачивается ко мне, засовывая руки в карманы пиджака. Ровно в этот момент мимо него проходит регулятор с посеревшим лицом.
– Какая разница? Мы все уладим.
Мать бросает на меня взгляд и коротко качает головой.
За спиной у Фреда какой‑то полицейский разговаривает по рации:
– Десять‑четыре, десять‑четыре, мы выдвигаемся.
– Вы готовы? – спрашивает Патрик Рили у Фреда
Фред кивает. В ту же секунду звонит его мобильник. Фред достает его из кармана и сбрасывает звонок.
– Черт! Нам лучше поторопиться. Телефоны в офисе наверняка раскалились.
Мама обнимает меня за плечи. Я на миг пугаюсь. Мы очень редко вот так вот прикасаемся друг к другу. Должно быть, она обеспокоена сильнее, чем показывает.
– Пойдем, – говорит она. – Отец нас ждет.
– А куда мы? – спрашиваю я. Мать уже шагает впереди меня к передней части дома.
– Домой, – отвечает она.
Снаружи толпятся гости. Мы присоединяемся к очереди людей, ожидающих свои машины. Мы видим, как в седаны набивается по семь‑восемь человек. Женщины в длинных платьях втискиваются на колени друг к другу на задних сиденьях. Никто явно не хочет идти по улицам, заполненным отдаленными завываниями сирены.
В конце концов, подъезжает отец с Тони. Мы с мамой втискиваемся на заднее сиденье вместе с мистером и миссис Брэнде – они оба работают в департаменте санобработки. Обычно миссис Брэнде трещит, не закрывая рта, – мама всегда язвит на тему того, что исцеление, видимо, совершенно лишило ее вербального самоконтроля, – но сегодня мы едем в молчании. Тони ведет машину быстрее обычного.
Начинается дождь. Уличные фонари украшают автомобильные окна размытыми светящимися ореолами. Сейчас, вся на взводе от страха и беспокойства, я сама не верю, какой же я была дурой. Я внезапно принимаю решение: больше никаких походов в Ди‑ ринг Хайлендс. Это слишком опасно. Семья Лины – не моя проблема. Я сделала все, что могла.
Чувство вины остается со мною, сдавливает мне горло, но я проглатываю его.
Мы проезжаем под другим фонарем. Дождь на окнах превращается в длинные пальцы. Потом машина снова ныряет в темноту. Мне мерещится, будто я вижу скользящие во тьме фигуры; их лица то выныривают из тьмы, то вновь сливаются с нею. На мгновение, когда мы снова оказываемся под фонарем, я вижу, как из‑за деревьев, растущих вдоль дороги, появляется человек в капюшоне. Наши глаза встречаются, и я вскрикиваю.
Алекс. Это Алекс.
– Что случилось? – напряженно спрашивает мать
– Ничего, я... – Когда я оборачиваюсь, Алекс уже исчезает, и теперь мне кажется, что я просто вообразила его. Алекс мертв. Его перехватили при переходе границы. Он так и не добрался до Диких земель. Я с трудом сглатываю. – Мне что‑то показалось.
– Не волнуйся, Хана, – говорит мать. – В машине нам ничего не грозит. – Но она подается вперед и резким тоном говорит Тони: – Не могли бы вы ехать побыстрее?
Я думаю про новую стену, залитую светом, испятнанную кровью.
«А вдруг есть и другие? Вдруг они идут по нашу душу?»
Я представляю, как Лина перебирается через стену, крадется по улицам, прячется в тени, сжимая в руке нож. На мгновение мои легкие перестают работать.
Но нет. Она не знает, что это именно я выдала их с Алексом. Никто этого не знает.          Кроме того, она, возможно, мертва.
А даже если и нет, даже если она каким‑то чудом выжила после побега и приспособилась к жизни в Диких землях, она никогда не присоединилась бы к сопротивлению. Она никогда не стала бы склонной к насилию или мстительной. Только не Лина. Она чуть не теряла сознание, уколов палец, и даже не могла толком соврать учителю насчет причины опоздания. У нее не хватило бы для этого духу.
Или все‑таки хватило бы?

Лина

Составление планов продолжается допоздна. Русоволосый мужчина – его зовут Колин – засел в одном из трейлеров с Бистом, Пиппой, Рэйвен, Тэком, Максом, Кэпом, моей матерью и еще несколькими людьми, выбранными им из его группы. Еще он поставил у двери охрану. Вход только по приглашению. Я знаю, что надвигается нечто серьезное – такое же масштабное, если не масштабнее, чем те беспорядки, когда обрушили часть стены Крипты и взорвали полицейский участок. Судя по намекам, отпускаемым Максом, в городах по всей стране зараженные и сочувствующие собираются и направляют свой гнев и энергию на демонстрацию сопротивления.
В какой‑то момент Макс с Рэйвен выходят из трейлера в лес, пописать, – лица у них серьезные и напряженные, – но, когда я начинаю упрашивать Рэйвен позволить мне присоединиться к совещанию, она немедленно перебивает меня.
– Иди спать, Лина, – говорит она. – Все под контролем.
Уже, должно быть, полночь. Джулиан уже несколько часов как спит. Но я даже подумать не могу о том, чтобы лечь спать сейчас. Я хожу кругами, пытаясь избавиться от этого ощущения, и киплю – меня раздражает Джулиан, и я дико злюсь на Рэйвен и думаю обо всем, что я хотела бы ей высказать.
Это я вытащила Джулиана из подземелья. Это я рисковала жизнью, чтобы пробраться в Нью‑Йорк и спасти его. Это я добралась в Уотербери. Это я выяснила, что Ла – подделка. А теперь Рэйвен говорит, чтобы я шла в кроватку, будто я неуправляемая пятилетка.
Я прицеливаюсь в жестянку, что валяется, наполовину зарывшись в пепел, на краю погашенного костра, и смотрю, как она пролетает футов двадцать и врезается в стену трейлера. Раздается возглас какого‑то мужчины:
– Успокойтесь, вы там!
Но мне плевать, не разбудила ли я его. Мне плевать, не разбужу ли я весь этот треклятый лагерь.
– Не спится?
Я в испуге разворачиваюсь. Корал сидит немного сзади от меня, подтянув колени к груди, рядом с другим угасающим костром. Время от времени она вяло тыкает в костер палкой.
– Привет, – осторожно говорю я. С тех пор как ушел Алекс, Корал почти постоянно безмолвствует. – Я тебя не заметила.
Она смотрит мне в глаза и слабо улыбается.
– Мне тоже не спится.
Хотя я по‑прежнему бешусь, нависать над Корал как‑то странно, и я опускаюсь на одно из почерневших от дыма бревен, окружающих костер.
– Ты беспокоишься насчет завтрашнего?
– Не особенно.
Корал сует огню очередную палочку и смотрит, как та мгновенно вспыхивает.
– Для меня это не важно, не так ли?
– Это в каком смысле? – Я присматриваюсь к Корал поближе в первый раз за неделю – я бессознательно избегала ее. В ней появилось нечто трагическое и какая‑то пустота. Ее молочно‑белая кожа выглядит словно оболочка – пустая, высосанная досуха.
Корал пожимает плечами и устремляет взгляд на угли.
– Да в том, что мне некого терять.
Я сглатываю. Мне хотелось поговорить с ней об Алексе, в некотором смысле извиниться, но слова не шли на ум. Даже сейчас они возникают – и встают мне поперек горла.
– Послушай, Корал. – Я набираю побольше воздуха. Скажи это. Просто скажи. – Мне очень жаль, что Алекс ушел. Я понимаю... для тебя это должно быть очень тяжело.
Вот оно, высказанное вслух признание, что он принадлежал ей и это она его потеряла. Стоит словам сорваться с моих губ, как из меня словно воздух выходит – как будто они сидели у меня в груди, раздувшись, словно воздушный шар, все это время.
В первый раз с того момента, как я села на бревно, Корал смотрит на меня. Я не понимаю выражения ее лица.
– Ничего, – говорит она, наконец, и снова переводит взгляд на огонь. – Все равно он до сих пор любит тебя.
С тем же успехом она могла бы врезать мне в солнечное сплетение. Внезапно мне становится нечем дышать.
– Что?.. Что ты сказала?
Губы Корал изгибаются в улыбке.
– Он тебя любит. Это было очевидно. Так что ничего. Он нравился мне, и я нравилась ему. – Корал качает головой. – В любом случае я не имела в виду Алекса, когда сказала, что мне нечего терять. Я имела в виду Нэн и остальных. Мою группу. – Она бросает палку и крепче обхватывает колени. – Это только сейчас до меня дошло по‑настоящему. Странно, правда?
Хотя я все еще оглушена словами Корал, мне кое‑ как удается взять себя в руки.
– Послушай, – возражаю я. – У тебя есть мы. Теперь мы твоя группа.
– Спасибо. – Корал бросает на меня короткий взгляд. Она заставляет себя улыбнуться. Потом склоняет голову набок и с минуту критически рассматривает меня. – Я понимаю, почему он любил тебя.
– Корал, ты ошибаешься... – начинаю я.
Но тут за нашими спинами слышится звук шагов, и моя мать говорит:
– Я думала, вы давным‑давно легли спать.
Корал встает, отряхивая джинсы – чисто нервное движение, поскольку мы все от ресниц до ногтей покрыты грязью, застывшей и глубоко въевшейся.
– Я как раз собиралась ложиться, – говорит она. – Спокойной ночи, Лина. И... спасибо.
Прежде чем я успеваю что‑либо ответить, Корал разворачивается и направляется к южному краю росчисти, где сбилась в кучу большая часть нашей группы.
– Она кажется очень милой, – говорит моя мать, присаживаясь на бревно, освобожденное Корал. – Слишком милой для Диких земель.
– Она прожила тут всю жизнь, – мне не удается скрыть резкость. – И она отличный боец.
Мать смотрит на меня.
– Что‑то не так?
– Да, не так! Я не люблю, чтобы меня держали в неведении. Я хочу знать, что запланировано на завтра. – Я ожесточаюсь. Я понимаю, что это несправедливо по отношению к моей матери – она не виновата, что мне не разрешили участвовать в совещании, – но я чувствую себя так отвратительно, что готова вопить. Слова Корал встряхнули что‑то у меня внутри, и оно теперь дребезжит у меня в груди и режет легкие. «Все равно он до сих пор любит тебя».
Нет. Этого не может быть. Она ошибается. Он никогда меня не любил. Он сам мне это сказал.
Лицо матери серьезнеет.
– Лина, пообещай мне, что останешься завтра здесь, в лагере. Пообещай мне, что не станешь сражаться.
Теперь моя очередь изумленно смотреть на нее.
– Что?!
Мать запускает руку в волосы и теперь выглядит так, будто ей сделали укладку электротоком.
– Никто не знает, что именно может ждать нас за стенами. Силы безопасности приблизительно подсчитаны, а сколько наших друзей в Портленде удастся созвать на помощь, мы не знаем. Я требовала отложить операцию, но меня не поддержали. – Она качает головой. – Это опасно, Лина. Я не хочу, чтобы ты в этом участвовала.
Дребезжащее нечто у меня в груди – гнев и печаль из‑за потери Алекса, и они же, даже еще более сильные – из‑за этой жизни, которую мы сплетаем из обрывков, лохмотьев, недосказанных слов и обещаний, которые не исполняются, – все это внезапно взрывается.
– До тебя что, так до сих пор и не дошло? – Меня буквально трясет. – Я больше не ребенок! Я выросла! Выросла без тебя! И ты не можешь мне указывать, что мне делать!
Я почти ожидаю, что она огрызнется в ответ, но мать просто вздыхает и смотрит на тлеющее оранжевое сияние, все еще проступающее из‑под пепла, словно погребенный рассвет. Потом вдруг говорит:
– Помнишь историю Соломона?
Ее слова настолько не подходят к нынешнему моменту, что я даже ничего не могу сказать, лишь киваю.
– Расскажи, – просит она. – Расскажи, что ты помнишь.
Записка Алекса, все еще лежащая в кожаном мешочке у меня на шее, кажется, тоже тлеет и обжигает мне грудь.
– Две матери поссорились из‑за ребенка, – осторожно говорю я. – Они решили разрубить ребенка надвое. Царь отдал такое распоряжение.
Мать качает головой.
– Нет. Это измененная версия, та, которая из Руководства «ББс». В настоящей истории матери не разрубали ребенка пополам.
Я застываю, не в силах даже дышать. Мне кажется, будто я шатаюсь на краю пропасти, на грани понимания, а я не уверена, хочу ли я переходить эту грань.
Мать продолжает:
– В подлинной истории царь Соломон решил, что ребенка следует разрубить напополам. Но это было всего лишь испытание. Одна мать согласилась. А вторая женщина сказала, что она отказывается от притязаний на ребенка. Она не хотела, чтобы ребенок пострадал. – Мать переводит взгляд на меня. Даже в темноте я вижу их блеск и ясность – они не исчезали никогда. – Так царь узнал настоящую мать. Она предпочла отказаться от ребенка, пожертвовать своим счастьем, чтобы он жил.
Я закрываю глаза и вижу угли у себя под веками: кроваво‑красный закат, дым и огонь, Алекс под пеплом. И внезапно я понимаю. Я понимаю, что он хотел сказать своей запиской.
– Я не пытаюсь тебя контролировать, Лина, – тихо говорит мать. – Я просто хочу сберечь тебя. Как хотела всегда.
Я открываю глаза. Воспоминание об Алексе стоит за оградой, а черная туча, окутывающая его, идет на убыль.
– Слишком поздно. – Голос у меня глухой, сам на себя не похожий. – Я видела такое... я потеряла такое, чего ты не можешь понять.
Говорить об Алексе более открыто, я просто не в состоянии. К счастью, мать ни о чем не допытывается. Она просто кивает.
– Я устала. – Я встаю. Собственное тело тоже кажется каким‑то незнакомым, словно я – кукла, начавшая разваливаться по швам. Однажды Алекс уже пожертвовал собой, чтобы я могла жить и быть счастливой. Теперь он сделал это снова.
Какой же я была дурой! А он ушел. И теперь невозможно дотянуться до него и сказать, что я знаю и понимаю.
Невозможно сказать ему, что я по‑прежнему люблю его.
– Я пойду немного посплю, – говорю я, стараясь не глядеть матери в глаза.
– Думаю, это неплохая идея, – отзывается она.
Я уже иду прочь, когда она окликает меня. Я оборачиваюсь. Костер уже окончательно погас, и лицо матери скрывает тьма.
– Мы идем через стену на рассвете, – говорит она.

Хана

Я не могу спать.
Завтра я перестану быть собой. Я вступлю на белый ковер, и встану под белым балдахином, и произнесу обет верности. Потом меня осыплют белыми лепестками: их будут бросать священники, гости, мои родители.
Меня ждет перерождение: я стану чистой и безликой, словно мир после бурана.
Всю ночь я стою и смотрю, как на горизонте постепенно разгорается заря, окрашивая мир в белый цвет.

Лина

Я стою в толпе, наблюдающей, как двое детей дерутся за младенца. Они играют в перетягивание каната, яростно дергают его туда‑сюда. Ребенок синий, и я понимаю, что они задергали его до смерти. Я пытаюсь протолкаться через толпу, но все больше и больше народу скапливается вокруг меня, преграждает путь, не дают даже пошевельнуться. А потом, как я и боялась, младенец падает. Он грохается на мостовую и рассыпается на тысячу кусочков, словно фарфоровая кукла.
Потом все эти люди исчезают. Я стою на дороге одна, а впереди – девочка с длинными спутанными волосами. Она склонилась над разбитой куклой и старательно складывает кусочки, что‑то напевая себе под нос. День солнечный и очень тихий. Каждый мой шаг звучит, словно выстрел, но девочка не поднимает головы, пока я не останавливаюсь прямо перед ней.
Тогда она поворачивается ко мне, и оказывается, что это Грейс.
– Видишь? – говорит она, протягивая мне куклу. – Я ее починила.
И я вижу, что у куклы мое лицо и лицо это покрыто паутиной из тысяч мельчайших щелочек и трещин.
Грейс принимается убаюкивать куклу.
– Просыпайся, просыпайся, – вполголоса напевает она. – Просыпайся.
Я открываю глаза. Надо мной стоит мать. Я сажусь. Тело окостенело. Я пытаюсь вернуть чувствительность рукам и ногам. Над росчистью висит туман. Небо лишь начало светлеть. Земля покрыта инеем. Он просочился через мое одеяло, пока я спала, а ветер по‑ утреннему злой. Лагерь весь в движении. Люди вокруг меня шевелятся, встают, ходят, словно тени, через полумрак. Разгораются костры, и время от времени я слышу, как кто‑то переговаривается или выкрикивает приказы.
Мать протягивает мне руку и помогает встать. Невероятно, но она выглядит отдохнувшей и оживленной. Я топаю ногами, прогоняя скованность.
– Кофе поможет тебе разогнать кровь в жилах, – говорит мать.
Меня не удивляет, что Рэйвен, Тэк, Пиппа и Бист уже встали. Они стоят вместе с Колином и еще дюжиной человек неподалеку от самого большого кострища и негромко разговаривают; от их дыхания поднимается пар. Над огнем висит котелок с кофе, горьким и полным молотых частичек, но горячим. Стоит мне сделать несколько глотков, и я уже чувствую себя лучше и бодрее. Но я не могу себя заставить съесть хоть что‑нибудь.
Завидев меня, Рэйвен приподнимает брови. Мать машет рукой, давая понять, что смирилась, и Рэйвен поворачивается обратно к Колину.
– Хорошо, – говорит он. – Как мы условились прошлой ночью, мы идем в город тремя группами. Первая группа выступает через час, проводит разведку и связывается с нашими друзьями. Главные силы ждут взрыва в двенадцать. Третья группа идет сразу за ней и направляется прямиком к цели...
– Привет! – возникает у меня за спиной. Джулиан. Глаза у него все еще припухшие со сна, а волосы безнадежно спутаны. – Мне тебя не хватало ночью.
Ночью я не смогла заставить себя лечь рядом с Джулианом. Вместо этого я отыскала ничейное одеяло и улеглась под открытым небом, рядом с сотней других женщин. Я долго смотрела на звезды, вспоминая, как первый раз попала в Дикие земли вместе с Алексом, как он привел меня в один из трейлеров и свернул брезент, служивший крышей, чтобы мы могли видеть звезды.
Как много между нами осталось несказанного – об опасности, о красоте, о жизни без исцеления! Все вокруг глухо и запутано, и нет простого и понятного пути.
– Мне не спалось, – отзываюсь я. – И не хотелось тебя будить.
Джулиан хмурится. Я не могу заставить себя встретиться с ним взглядом. За прошлую неделю я смирилась с тем, что никогда не полюблю Джулиана так сильно, как любила Алекса. Но теперь эта идея стала непреодолимой стеной между нами. Я никогда не полюблю Джулиана так, как любила Алекса.
– Что с тобой такое? – настороженно интересуется Джулиан.
– Ничего, – отвечаю я, потом повторяю: – Ничего.
– Сделать что‑нибудь... – начинает Джулиан, но тут Рэйвен разворачивается и свирепо смотрит на него.
– Эй, золотце! – рявкает она – так она называет Джулиана, когда злится. – Сейчас не час сплетен, ясно? Заткнитесь или проваливайте подальше.
Джулиан умолкает. Я смотрю на Колина, и Джулиан не пытается прикоснуться ко мне или подойти ближе. Небо теперь пронизано длинными оранжевыми и красными нитями, словно щупальцами огромной медузы, плывущей в молочно‑белом океане. Туман развеивается. Земля начинает пробуждаться. Портленд тоже скоро зашевелится.
Колин излагает нам план.

Хана

В мое последнее утро бытия Ханой Тэйт я в одиночестве пью кофе на террасе.
Я планировала прокатиться на велосипеде напоследок, но теперь на это можно не рассчитывать – после того, что произошло прошлым вечером. Улицы сейчас наверняка кишат полицией и регуляторами. Мне придется показывать документы, и мне примутся задавать вопросы, на которые я не смогу ответить.
Так что вместо этого я сижу на подвесной скамье‑качелях; их ритмичное поскрипывание действует на меня умиротворяюще. Воздух все еще по‑утреннему свежий, прохладный и пропитанный солью. Время от времени слышатся пронзительные крики чаек. Если не считать их, вокруг царит тишина. Ни сигналов тревоги, ни воя сирен, ни малейшего намека на вчерашний переполох.
Но в центре все совсем иначе. Там будут баррикады, и проверки документов, и усиленная охрана новой стены, Я вдруг вспоминаю, как Фред однажды сказал мне про стену, что она будет подобна ладони Божьей, что навеки укроет нас от опасности, защитит от больных, ущербных, неверных и недостойных.
Но, возможно, мы никогда по‑настоящему не будем в безопасности.
Я задумываюсь над тем, проведут ли новые рейды в Хайлендс, не окажутся ли тамошние жители вновь изгнанными с насиженного места, – но быстро прогоняю эту тревожащую мысль. Я ничего не могу сделать для семьи Лины. Теперь я это понимаю. И надо было понять еще давно. Что бы с ними ни случилось, будут ли они голодать или замерзать – это не мое дело.
Мы все наказаны за ту жизнь, которую выбрали, так или иначе. Я буду нести кару – за Лину, за то, что выдала ее, и за ее семью, за то, что помогла им, – до конца жизни, каждый день.
Я закрываю глаза и представляю Старый порт: переплетение улочек, скольжение лодки, солнечные блики на воде и волны, плещущие о причал.
Прощайте, прощайте, прощайте.
Я мысленно проделываю путь от Истерн Пром до Манджой‑Хилл. Я увидела весь Портленд, раскинувшийся передо мной, великолепный в утреннем свете.
– Хана!
Я открываю глаза. На террасу входит моя мать. Она кутается в тонкую ночнушку и щурится. Без косметики ее лицо выглядит почти серым.
– Тебе, пожалуй, стоит принять душ, – говорит она.
Я встаю и следую за ней в дом.

Лина

Мы идем к стене. Нас, должно быть, сотни четыре, рассыпавшиеся среди деревьев. Вчера вечером небольшая группа перешла через границу, проделать последние приготовления к сегодняшнему полномасштабному прорыву. А утром, перед нами, еще одна небольшая группа – люди Колина, тщательно отобранные им самим, – перебрались через заграждение на западном краю Портленда, неподалеку от Крипты: там еще не построили стену, а систему сигнализации испортили наши друзья и союзники.
Но это было несколько часов назад, а теперь нам остается лишь ждать сигнала.
Основные группы перебираются через стену одновременно. Большая часть сил безопасности Портленда занята в лабораториях: я так поняла, у них там сегодня какое‑то важное событие. На стене останется не так много безопасников, которые могли бы задержать нас. Хотя Колин беспокоится из‑за того, что вчерашний переход границы прошел не так гладко, как планировалось. Возможно, что за стеной больше регуляторов и больше винтовок, чем мы думаем.
Ну что ж, посмотрим.
Со своего места в подлеске я время от времени вижу Пиппу, ярдах в пятидесяти от меня, когда она высовывается из‑за можжевельника, избранного ею в качестве укрытия. Интересно, она нервничает? Пиппе отведена очень важная роль.
Она отвечает за одну из бомб. Главные силы – и хаос на стене – предназначены в основном для того, чтобы подрывники – их всего четверо – проскользнули в Портленд незамеченными. Конечная цель Пиппы – дом 88 по Эссекс‑стрит. Этот адрес мне незнаком. Наверное, это какое‑то правительственное здание, как и остальные цели.
Солнце медленно ползет по небу. Десять часов утра. Половина одиннадцатого. Полдень.
Теперь сигнал может прозвучать в любую минуту.
Мы ждем.

Хана

– Машина прибыла. – Мать кладет руку мне на плечо. – Ты готова идти?
Я боюсь открыть рот и потому просто киваю. Девушка в зеркале – белокурые локоны подколоты и забраны назад, ресницы черны от туши, лицо безупречно, губы подкрашены – кивает тоже.
– Я очень горжусь тобой, – негромко произносит мать.
В комнату то и дело входят и выходят люди – фотографы, и визажисты, и паркимахерша Дебби, – и я представляю, в каком она замешательстве. Мать никогда за всю мою жизнь не признавалась, что гордится мной.
– Вот. – Мать помогает мне набросить мягкую хлопчатобумажную мантию, чтобы мое платье – струящееся, длинное, скрепленное на плече золотой застежкой в виде орла, птицы, с которой часто сравнивают Фреда, – не запачкалось за время недолгой дороги до лабораторий.
У ворот столпилась кучка журналистов, и когда я выхожу на крыльцо, меня пугает блеск стольких нацеленных на меня объективов и стремительное клацанье затворов. Солнце плывет по безоблачному небу, словно белый глаз. Должно быть, дело к полдню. Когда мы ныряем в машину, я радуюсь. Внутри машины темно и прохладно, и я знаю, что никто меня не увидит за тонированными стеклами.
– Мне просто не верится. – Мать теребит браслеты. Я никогда еще не видела ее такой взволнованной. – Я вправду думала, что этот день не настанет никогда. Правда, глупо?
– Глупо, – эхом повторяю я. Когда мы выезжаем из нашего района, я вижу, что количество полицейских удвоилось. Половина улиц, ведущих в центр, забаррикадирована. Их патрулируют регуляторы, полицейские и даже отдельные мужчины с жетонами военной охраны. К тому времени, как впереди показываются покатые крыши лабораторного комплекса – наше с Фредом бракосочетание будет проводиться в одном из самых крупных медицинских конференц‑залов, достаточно большом, чтобы вместить тысячу свидетелей, – толпа на улицах становится такой плотной, что Тони едва удается медленно продвигаться сквозь нее.
Такое впечатление, будто весь Портленд собрался посмотреть, как мы женимся. Люди постукивают костяшками по капоту машины – на удачу. То и дело кто‑нибудь барабанит по крыше или окнам – я аж подпрыгиваю. Полицейские с трудом пробираются через толпу; они раздвигают людей, пытаясь расчистить дорогу машине, и твердят нараспев:
– Дайте им проехать, дайте им проехать!
Несколько полицейских баррикад возведены прямо перед воротами лаборатории. Регуляторы раздвигают их, и мы проезжаем на небольшую мощеную парковку перед главным зданием лабораторного комплекса. Я узнаю машину Фреда. Должно быть, он уже здесь.
У меня скручивает внутренности. Я не была в лаборатории с тех пор, как завершилась моя процедура, с тех самых пор, как в них вошла несчастная, расстроенная девушка, полная вины, боли и гнева, а вышла совершенно другая, более чистая и куда меньше подверженная смятению. Это был тот самый день, который отсек от меня Лину, и Стива Хилта тоже, и все эти потные ночи, когда я ни в чем не была уверена.
Но на самом деле это было лишь начало исцеления. А вот это – подбор пары, бракосочетание и Фред – его завершение.
Врата за нами снова затворяются, и баррикады восстанавливаются. И все же, выбираясь из машины, я чувствую, как толпа придвигается все ближе и ближе, как им неймется войти сюда, понаблюдать, увидеть, как я обещаю посвятить свою жизнь и будущее пути, что был избран для меня. Но в ближайшие пятнадцать минут церемония еще не начнется, а до тех пор ворота останутся закрытыми.
За вращающейся стеклянной дверью я вижу ожидающего меня Фреда. Он стоит, скрестив руки на груди, на лице – ни тени улыбки. Стекло и блеск на нем искажают его лицо. С этого расстояния кажется, что на его коже множество дыр.
– Пора, – говорит мать.
– Я знаю, – отзываюсь я и прохожу мимо нее в здание.

Лина

Пора. В отдалении одновременно гремят ружейные выстрелы – их самое меньшее дюжина, – и мы приходим в движение, как один. Мы бежим между деревьями – нас сотни, – топоча по грязи. Ритм наших шагов подобен непомерно растянувшемуся удару сердца. На стене разворачиваются две веревочные лестницы, потом еще две и еще три – пока что все в порядке. Первый из нашей группы добегает до лестницы, подпрыгивает и карабкается вверх.
В отдалении оркестр начинает играть свадебный марш.

Хана

Снаружи гвардейцы – их почти две дюжины, все в безупречных мундирах – салютуют залпом из ружей. Это сигнал к началу церемонии. Большие окна конференц‑зала открыты, и сквозь них слышно, как оркестр начинает играть свадебный марш. Большинство зрителей в лаборатории не втиснулось, и они будут толпиться снаружи, прислушиваясь и силясь заглянуть в окна. У священника микрофон, так что усиленный им его голос сможет долететь до всякого в собравшейся толпе и дойти до самого сердца словами о совершенстве и чести, о долге и безопасности.
В центре зала возвели помост, ровно перед подиумом, с которого священник будет вести церемонию. Два участника, оба одетые символически, в лабораторные халаты, помогают мне взойти на него.
Когда Фред берет мои руки в свои и возлагает их на Руководство «ББс», по залу пролетает вздох облегчения.
Для этого мы и созданы: для обещаний, обетов и клятв повиновения.

Лина

Я преодолеваю половину пути вверх, когда начинает выть сирена. Секунду спустя снова раздается грохот выстрелов. На этот раз они совершенно не скоординированы: они звучат стремительным стаккато, оглушающе близко, и сразу же после этого начинается симфония воплей, выстрелов и криков боли. Какая‑то женщина, уже оседлавшая верхушку стены, опрокидывается назад и с глухим тошнотворным стуком падает на землю. Из груди ее течет пузырящаяся кровь.
Перебраться через стену успела лишь десятая часть наших. Воздух внезапно наполняется пороховым дымом. Слышны крики: «Вперед! Стой! Шевелитесь! Стой, стрелять буду!» На секунду я застываю на лестнице, словно парализованная, и раскачиваюсь вместе с нею. Руки соскальзывают, и я едва успеваю ухватиться за лестницу, чтобы не упасть. Я не помню, как двигаться. Наверху какой‑то регулятор рубит веревки лестниц ножом.
– Вперед! Лина, вперед! – подгоняет меня стоящий ниже Джулиан. Он подталкивает меня, и этот толчок вгоняет меня обратно в собственное тело.
Я снова начинаю медленно взбираться по лестнице обращая внимания на жгучую боль в ладонях. Лучше драться с регуляторами на земле, где у нас есть шанс. Все, что угодно, лучше, чем болтаться вот так беззащитным, словно рыба на крючке.
Лестница содрогается. Регулятор продолжает лихорадочно работать ножом. Он молод – лицо его кажется мне смутно знакомым, – и светлые волосы прилипли к вспотевшему лбу. Бист взбирается на стену. Раздается треск и вскрик боли – это Бист врезал локтем в нос регулятору.
Остальное происходит быстро. Бист обхватывает руку с ножом и наносит удар. Регулятор с незрячим взглядом валится вперед, и Бист без лишних церемоний выбрасывает его за стену, словно какой‑нибудь мешок с мусором. Он тоже приземляется с глухим стуком. Лишь тогда я узнаю в нем парня из академии Джоффри, с которым Хана когда‑то разговаривала на пляже. Он мой ровесник. У нас даже эвалуация была в один день.
Но сейчас нет времени думать об этом.
Еще два сильных рывка, и я на верху стены. Я падаю на него ничком и вжимаюсь в камень, пытаясь сделаться как можно меньше. Компактнее. Изнутри стена оплетена подмостками, оставленными после завершения строительства. Каменный парапет, предназначенный для часовых, есть лишь на нескольких участках. Повсюду – переплетенные тела. Сцепившиеся люди борются, и каждый пытается одержать верх.
Пиппа мрачно поднимается по лестнице справа от меня. Тэк уже спрыгнул и припал к подмосткам. Он прикрывает Пиппу, поводя ружьем из стороны в сторону и отстреливая караульных, которые мчатся к нам снизу. За Пиппой движется Рэйвен: рукоять ножа зажата в зубах, пистолет пристегнут к бедру. Лицо ее напряженно и сосредоточенно.
Все вокруг воспринимается лишь вспышками, отдельными кусками.
Гвардейцы бегут к стене, выныривая из бараков и складов.
Воют сирены: это полиция. Они быстро отреагировали на сигнал тревоги.
А за всем этим – у меня все внутри сжимается – крыши и дороги, тускло‑серые изгибы тротуаров, поблескивающая передо мной Бэк Коув, пятна парков в отдалении и за лабораторным комплексом простор залива. Портленд. Мой город.
На мгновение мне становится страшно. Я боюсь, что сейчас потеряю сознание. Здесь слишком много людей – кишащих и раскачивающихся тел, нелепо искаженных лиц – и слишком много звуков. Горло саднит от дыма. Участок подмостков горит. А через стену все еще перебралось не более четверти наших. Я не вижу матери. Я не знаю, что с ней случилось.
Потом Джулиан прогоняет это состояние. Он обхватывает меня за талию и заставляет опуститься на колени.
– Вниз! Вниз! – кричит он, и мы с грохотом приземляемся на колени в ту самую минуту, как очередь врезается в стену у нас за спиной, высекая осколки камня и пыль. Подмостки под нами скрипят и раскачиваются.
Гвардейцы скопились на земле и расшатывают нашу опору, пытаясь обрушить ее.
Джулиан что‑то кричит. Его слова не слышны, но я понимаю, что он говорит мне: нужно двигаться ‑ нужно спускаться на землю. Рядом со мной Тэк помогает Пиппе перебраться через стену. Она двигается неуклюже – мешает тяжелый рюкзак. На мгновение мне кажется, что бомба взорвется прямо здесь и сейчас ‑ кровь и огонь, сладковато пахнущий дым и рикошетящая каменная шрапнель, – но потом Пиппа благополучно перебирается на эту сторону и встает на ноги.
И тут стоящий на земле гвардеец наводит винтовку на Пиппу и ловит ее в прицел. Я хочу закричать, хочу предупредить ее, но не могу издать ни звука.
– Пиппа, ложись! – Рэйвен рывком перелетает стену и сбивает Пиппу с ног как раз в тот самый миг, когда гвардеец нажимает на спусковой крючок.
Едва различимый звук, словно от хлопушки.
Рэйвен дергается и застывает. На мгновение мне кажется, что она просто удивлена: рот ее округляется, глаза расширяются.
Потом она начинает клониться назад, и я понимаю, что она мертва. Она падает, падает, падает...
– Не‑ет! – Тэк кидается вперед, хватает Рэйвен за рубашку, не давая ей свалиться со стены, и втягивает ее обратно, к себе на колени. Вокруг кишат люди, снуют по подмосткам, словно крысы, но Тэк просто сидит, покачиваясь, и держит лицо Рэйвен в ладонях. Он вытирает ей лоб, убирает волосы с лица. Незрячий взгляд Рэйвен устремлен на Тэка, губы ее приоткрыты и влажны, глаза расширены, темный шнурок обвивает бедро. Губы Тэка шевелятся ‑ он что‑то говорит Рэйвен.
И вот теперь во мне возникает крик, беззвучный и огромный, словно уходящая в глубь меня черная дыра. Я не могу пошевелиться, не могу ничего сделать – только смотреть. Рэйвен не может так умереть! Не здесь, не так, не мгновенно, без боя!
«Хлоп и топ, и вышел вон». В памяти всплывает детская игра, с которой мы гонялись друг за другом по парку. «Хлоп! Ты вышел вон!»
Все это детская игра. Мы играем с блестящими игрушками и громкими звуками. Играем, разделившись на две команды, как и в детстве.
«Хлоп!» Раскаленная добела боль пронзает меня. Я инстинктивно хватаюсь за лицо и натыкаюсь на поврежденное место; пальцы задевают за ухо и тут же становятся мокрыми от крови. Должно быть, меня задело пулей.
Скорее потрясение, чем сама боль, заставляет меня очнуться, а тело – двигаться. Ружей у нас мало, но у меня есть нож – старый и туповатый, но все‑таки хоть что‑то. Я выхватываю его из кожаной сумочки на боку. Джулиан спускается по подмосткам, вертясь вокруг пересекающихся железных прутьев, словно обезьяна. Какой‑то гвардеец пытается схватить Джулиана за голень. Джулиан изгибается и с силой бьет гвардейца ногой в лицо. Гвардеец отшатывается и выпускает его, и Джулиан пролетает последние несколько футов до земли и приземляется в хаос тел: заразные и военные, наша сторона и их сторона – все сплавилось в одно огромное, извивающееся, окровавленное животное.
Я подбегаю к краю подмостков и прыгаю. Несколько секунд, которые я лечу по воздуху – и превращаюсь на это время в мишень, – самые страшные. Я полностью открыта, уязвима. Две секунды, самое большее три – но они кажутся мне вечностью.
Я ударяюсь об землю, почти попав на регулятора, и лечу вместе с ним на землю, когда у меня подворачивается лодыжка и я падаю на гравий. Мы сплетаемся в клубок и отчаянно боремся. Регулятор пытается направить на меня свой пистолет, но я перехватываю его руку и с силой выворачиваю. Он вскрикивает и роняет пистолет. Кто‑то пинает его, и пистолет вылетает из моей руки куда‑то в пыльно‑серый хаос.
Потом я вижу его буквально в футе от себя. Регулятор замечает его одновременно со мной, и кидаемся мы за ним вместе. Регулятор крупнее меня, но я быстрее. Я хватаю пистолет, на секунду опередив противника. Мои пальцы смыкаются на спусковом крючке, а пальцы регулятора хватают лишь землю. Регулятор взревывает в бешенстве и кидается на меня. Я замахиваюсь, бью регулятора пистолетом по голове и слышу треск, когда пистолет соприкасается с виском. Это задерживает регулятора, и я вскакиваю, пока меня не затоптали.
Во рту привкус металла и пыли, а голова начинает пульсировать. Я не вижу Джулиана. Я не вижу ни матери, ни Колина, ни Хантера.
Сотрясение взрыва, разлетающиеся камни и белая пыль замазки. Взрывная волна чуть не сбивает меня с ног. Сперва я думаю, что это, должно быть, случайно сработала одна из бомб, и я оглядываюсь, ища Пиппу, пытаясь избавиться от звона в голове, от жгучей, удушающей пыли, – и успеваю увидеть, как Пиппа незамеченной проскальзывает между двумя казармами и движется в сторону центра.
У меня за спиной часть подмостков трещит и начинает валиться. Крики взмывают волной. Меня толкают в спину: кто‑то ломится вперед, пытаясь убраться подальше от падающего сооружения. Оно медленно‑ медленно, со скрипом, балансирует – а потом набирает скорость, с грохотом рушится на землю, накрывая неудачников всей своей тяжестью.
В стене теперь красуется зияющая дыра у самого ее основания. Я понимаю, что это, должно быть, работа самодельной бомбы, взрыв, на скорую руку подготовленный сопротивлением. Бомба Пиппы развалила бы стену надвое.
Но и этого оказывается достаточно: наши остальные силы уже хлынули в этот пролом – поток людей, которых вышвырнули или вынудили уйти, обездоленных и больных, вливается в Портленд. Этот поток налетает на гвардейцев, на неровный строй сине‑белых мундиров, отшвыривает его и вынуждает пуститься в бегство.
Я потеряла Джулиана. Нет смысла пытаться найти его сейчас. Я могу лишь молиться, чтобы с ним ничего не случилось, чтобы он выбрался из этого месива живым и невредимым. И что случилось с Тэком, мне тоже неизвестно. В глубине души я надеюсь, что он отступил за стену вместе с Рэйвен, и на секунду мне мерещится, что стоит лишь Тэку унести ее обратно в Дикие земли, как она очнется. Она откроет глаза и обнаружит, что мир преобразился так, как она хотела.
А может, она не очнется. Может, она уже в ином странствии, отправилась разыскивать Блу.
Стараясь не дышать продымленным воздухом я пробираюсь к месту, где на моих глазах скрылась из вида Пиппа. Одна из гвардейских казарм горит. Я вспоминаю старый номерной знак, который мы нашли наполовину погруженным в грязь, когда уходили прочь от Портленда прошлой зимой.
«Жить свободным или умереть».
Я спотыкаюсь о чье‑то тело. Желудок поднимается к горлу – на долю секунды меня одолевает темнота, свернувшаяся кольцами внутри, словно волосы Рэйвен на ноге Тэка – о господи, Рэйвен умерла! – но я сглатываю, восстанавливаю дыхание и продолжаю идти, драться и проталкиваться вперед. Мы желали свободы любить. Мы жаждали свободы выбирать. Теперь пришло время сражаться за нее.
Наконец я вырываюсь из боя. Я ныряю за здание казармы, выхожу на гравиевую дорожку между домами и направляюсь к неплотной группе деревьев, окружающих Бэк Коув. Лодыжка болит всякий раз, как я переношу на нее вес, но я не останавливаюсь. Я быстро вытираю ухо рукавом и решаю, что кровотечение уже замедлилось.
Возможно, у сопротивления есть дело в Портленде – но у меня здесь свое дело.

Хана

Вой сирены раздается прежде, чем священник успевает объявить нас мужем и женой. Вот только что все было тихо и упорядоченно. Музыка смолкла, толпа замерла, голос священника разносится по залу, перекатываясь над головами присутствующих. В тишине я слышу даже каждый щелчок камеры: затвор открывается и закрывается, открывается и закрывается, словно металлические легкие.
А в следующую секунду все приходит в движение, все превращается в хаос, в мешанину пронзительных воплей и воя сирен. И я мгновенно осознаю, что заразные здесь. Они пришли по наши души.
Чьи‑то руки грубо хватают меня со всех сторон.
– Быстро, быстро! – Телохранители прокладывают мне путь к выходу. Кто‑то наступает на подол моего платья, и я слышу, как оно рвется. Глаза жжет. Я задыхаюсь от слишком сильного запаха лосьона после бритья, от обилия тесно скученных тел.
– Скорее, уходим!
Рации взрываются треском помех. Решительные голоса выкрикивают что‑то на кодовом языке, которого я не понимаю. Я пытаюсь обернуться, чтобы отыскать мать, и меня чуть не сбивает с ног напором уводящих меня охранников. Я на миг замечаю Фреда в окружении его телохранителей. Лицо у него бледное. Он что‑то кричит в мобильник. Я очень хочу, чтобы он посмотрел на меня. В это мгновение я забыла про Касси, забыла про все. Мне очень нужно, чтобы он сказал мне, что все в порядке. Очень нужно, чтобы он объяснил мне, что происходит.
Но Фред даже не смотрит в мою сторону.
На улице по глазам бьет ослепительный свет. Я зажмуриваюсь. Журналисты толпятся неподалеку от дверей, перекрыв дорогу к машине. Длинные металлические стволы их камер на секунду кажутся мне ружьями, и все они направлены на меня.
Они собираются поубивать нас всех.
Телохранители с боем расчищают место для меня, расталкивая стремительный людской поток. Наконец мы добираемся до машины. Я снова ищу взглядом Фреда. На миг наши глаза встречаются над толпой. Фред направляется к радиофицированной полицейской машине.
– Отвезите ее ко мне домой! – кричит он Тони, потом разворачивается и ныряет на заднее сиденье полицейского автомобиля. Вот так‑то. Мне – ни слова.
Тони кладет руку мне на макушку и грубо направляет меня на заднее сиденье. Двое из телохранителей Фреда садятся рядом со мной, с оружием наготове. Мне хочется попросить их убрать пистолеты, но у меня, кажется, что‑то с головой. Я даже не могу вспомнить, как этих двоих зовут.
Тони включает зажигание, но толпа людей на стоянке запирает нас, словно в ловушке. Тони громко сигналит. Я затыкаю уши и напоминаю себе, что нужно дышать. Мы в безопасности, мы в машине, все будет в порядке. Полиция все уладит.
В конце концов мы трогаемся, медленно пробираясь через расступающуюся толпу. У нас уходит почти двадцать минут на то, чтобы одолеть длинную подъездную дорожку, ведущую от лабораторий. Мы сворачиваем прямиком на Кэмешиал‑стрит, на которой скопилось еще больше народу, потом проскакиваем против потока в узкую улочку с односторонним движением. В машине все молчат и смотрят на мельтешение народа на улице: люди в панике бегут, сами не зная куда. Хотя я вижу раскрытые рты и понимаю, что они что‑то кричат, сквозь толстые стекла проникает только вой сирен. Как ни странно, это пугает сильнее всего – все эти лишенные голоса, безмолвно кричащие люди.
Потом мы проносимся по такому узкому переулку, что я совершенно уверена: мы вот‑вот застрянем в нем. Затем сворачиваем на другую улицу с односторонним движением, на этот раз относительно малолюдную. Мы ныряем под знак остановки и выруливаем влево, в очередной переулок. Наконец‑то мы нормально движемся.
Мне приходит в голову идея попробовать дозвониться до матери по мобильному, но, когда я набираю номер, в трубке лишь зуммер неверного соединения. Должно быть, сеть перегружена. Внезапно я ощущаю себя очень маленькой. Система – это безопасность. Это все. В Портленде всегда есть кто‑то смотрящий.
Но, теперь, похоже, что система ослепла.
– Включи радио, – говорю я Тони. Он повинуется. В эфире Национальная служба новостей. Голос диктора звучит успокаивающе, почти лениво – он произносит устрашающие слова абсолютно невозмутимым тоном:
– ...пролом в стене... просим всех не паниковать... пока полиция восстановит контроль... заприте окна и двери, не выходите из дома... регуляторы и все правительственные служащие объединили свои усилия...
Внезапно голос диктора обрывается. Слышен лишь треск помех. Тони крутит верньер, но из динамиков несется лишь невнятный гул и пощелкивание, сплошной белый шум. Потом внезапно раздается другой голос, чрезмерно громкий и настойчивый:
– Мы возвращаем себе город. Мы возвращаем свои права и свободу. Присоединяйтесь к нам. Разрушайте стены. Разрушайте...
Тони резким движением выключает радиоприемник. В машине повисает звенящая, оглушительная тишина. Мне вспоминается первая атака террористов, когда в десять утра мирного, обыденного вторника в Портленде одновременно прозвучали три взрыва. Я помню, я тогда находилась в машине. Когда мы с матерью услышали по радио сообщение, мы сперва не поверили. И не верили, пока не увидели дым, затягивающий небо, и хлынувший мимо нас поток людей, и пепел, падающий сверху, словно снег.
Кассандра сказала, что Фред допустил эти нападения, чтобы доказать, что заразные существуют, и продемонстрировать, что они чудовищны. Но теперь чудовища здесь, за стенами, они снова на наших улицах. Я не могу поверить, чтобы он позволил этому произойти.
Я должна верить, что Фред все исправит, даже если для этого придется убить их всех.
Наконец мы выбираемся из хаоса и толпы. Теперь мы находимся неподалеку от Камберленда, где прежде обитала Лина, в тихо ветшающей жилой части города. В отдалении начинает выть сирена на старой каланче в Манджой‑Хилл, вклинивая свои печальные ноты в промежутки между воем сигналов тревоги. Мне хочется, чтобы мы вместо дома Фреда поехали к нам домой. Мне хочется свернуться клубком на своей кровати и уснуть. Мне хочется проснуться и обнаружить, что все сегодняшние события – не более чем кошмар, просочившийся сквозь исцеление.
Но мой дом больше не мой. Хотя священник и не завершил объявление, я уже официально замужем за Фредом Харгроувом. Теперь ничто не будет прежним.
Влево, на Шермана. Потом вправо, в очередной переулок, выводящий нас в парк. Когда мы доезжаем до конца аллеи, кто‑то выскакивает нам наперерез, размытое серое пятно.
Тони вскрикивает и жмет на тормоза, но поздно. Я успеваю заметить потрепанную одежду и длинные спутанные волосы – заразная! – прежде чем удар сбивает ее с ног. Она, вращаясь, пролетает по капоту – на секунду напротив лобового стекла словно возникает ветряная мельница – и снова исчезает из вида.

Ярость вздымается во мне, внезапная и пугающая и ее острый пик прорывается сквозь страх. Я подаюсь вперед с криком:
– Это одна из них, одна из них! Держите ее! Тони и других охранников не надо просить дважды. Они мгновенно вылетают на улицу с пистолетами на изготовку, оставляя двери машины распахнутыми. У меня дрожат руки. Я сжимаю кулаки и откидываюсь на спинку сиденья, пытаясь успокоиться. Теперь, когда двери открыты, я слышу вой сирен более отчетливо, а еще – звуки стрельбы, словно отдаленный грохот океана.
Это Портленд, мой Портленд. В эту минуту ничего больше не имеет значения: ни ложь, ни ошибки, ни обещания, которые мы не сдержали. Это мой город. На мой город напали. Ярость усиливается.
Тони рывком поднимает девушку на ноги. Она отбивается, хотя противники превосходят ее численностью и силой. Ее лицо закрыто упавшими волосами, и она пинается и царапается, как животное. Возможно, эту я убью сама.

Лина

К тому моменту, как я добираюсь на Форест‑аве‑ню, звуки боя постепенно стихают – их поглощает пронзительный вой сирен. Время от времени я вижу то чью‑то руку, вцепившуюся в занавеску, то круглый глаз, глядящий на меня и быстро исчезающий. Все позапирались и сидят по домам.
Я иду, опустив голову, иду как можно быстрее, невзирая на то, что лодыжка болит, если наступить неудачно, прислушиваюсь, не раздастся ли шум приближения наряда полиции или патруля. По мне сразу видно, что я из заразных, ошибиться невозможно: я в старой, забрызганной грязью одежде, мое ухо до сих пор в потеках крови. Как ни удивительно, на улицах никого. Должно быть, силы безопасности сейчас заняты в другом месте. В конце концов, здесь самый бедный район. Несомненно, город не считает, что этим людям нужна защита.
Путь и дорога для каждого... а для некоторых – путь прямо в землю.
Я добираюсь до Камберленда без проблем. Когда я вхожу в мой старый квартал, мне на мгновение кажется, будто я очутилась в прошлом. Кажется, лет сто минуло с тех времен, когда я привычно сворачивала в этот квартал по дороге из школы, когда занималась растяжкой после пробежек, закидывая ногу на скамейку на автобусной остановке, когда смотрела, как Дженни вместе с другими детьми играет жестяной банкой, как мячом, и открывает пожарные гидранты во время летней жары.
Это было целую жизнь назад. Я теперь – совсем другая Лина.
Улица тоже выглядит иначе – какой‑то вялой, словно незримая черная дыра обвивает квартал и медленно затягивает его в себя. Даже не дойдя до ворот дома под номером 237, я осознаю, что там никого не будет. Эта уверенность камнем ложится у меня между легкими. Но я продолжаю в оцепенении стоять посреди тротуара, глядя на заброшенный дом (мой дом, мой старый дом, моя маленькая спальня на втором этаже, запах мыла, стирки и томатной пасты), на облезающую краску, на гниющие ступени крыльца, на заколоченные досками окна, на выцветшую красную букву «X», нарисованную спреем на двери, делающую дом проклятым.
Меня словно ударили в живот. Тетя Кэрол всегда так гордилась своим домом. Она постоянно перекрашивала его, чистила водосточные желоба, драила крыльцо.
Потом горе сменяется паникой. Куда они ушли?
Что случилось с Грейс?
В отдалении завывает сирена, словно исполняет погребальную песню. Я внезапно вспоминаю, что нахожусь в чужом, враждебном городе. Он больше не со мной. Мне здесь не рады. Сирена воет во второй раз, потом в третий. Этот сигнал означает, что все три бомбы успешно установлены. Через час они взорвутся, и начнется настоящее светопреставление.
То есть у меня есть всего час, чтобы отыскать своих, а я понятия не имею, с чего начинать.
Сзади хлопает закрывающееся окно. Повернувшись, я успеваю увидеть бледное встревоженное лицо ‑ похоже, это миссис Хендриксон, – исчезающее из виду. Ясно лишь одно: мне нужно двигаться.
Я наклоняю голову и спешу дальше; как только мне попадается узкий переулок между зданиями, я сворачиваю с дороги. Теперь я иду наугад в надежде, что ноги сами принесут меня туда, куда нужно. Грейс. Грейс. Грейс. Я молюсь, чтобы она услышала меня.
Наобум: через Меллен, к другому переулку, черной зияющей дыре, к месту, где тени могут скрыть меня. Грейс, где ты? Мысленно я кричу, кричу так громко, что крик поглощает все остальное – и шум приближающегося автомобиля.
А потом он возникает, словно ниоткуда: мотор гудит и пыхтит, окна отражают свет мне в глаза, слепят меня, тормоза визжат, когда водитель пытается затормозить. Потом становится больно, и я чувствую, что кувыркаюсь, – кажется, я сейчас умру. Небо вращается надо мной. Я вижу улыбающееся лицо Алекса. А потом ощущаю острую боль от удара о твердую мостовую. Из меня вышибает воздух, и я перекатываюсь на спину; мои легкие судорожно трепещут, сражаясь за возможность дышать.
На мгновение, глядя в голубое небо, туго натянутое в вышине между крышами домов, я забываю, где нахожусь. Я плыву, дрейфуя по поверхности голубой воды, и знаю лишь одно: я не умерла. Мое тело по‑прежнему принадлежит мне. Я сгибаю руки и шевелю ногами, чтобы убедиться в этом. Каким‑то чудом я не ударилась головой.
Хлопают двери. Слышатся выкрики. Я вспоминаю, что мне нужно двигаться. Мне нужно встать. Грейс. Но прежде, чем я успеваю что‑либо сделать, меня грубо хватают за руки и вздергивают на ноги. Дальше ‑ словно череда вспышек. Темные костюмы. Пистолеты. Злобные лица.
Очень плохо.
Инстинкты берут верх, и я принимаюсь вырываться и пинаться. Я кусаю удерживающего меня охранника, но он меня не отпускает, а второй охранник делает шаг вперед и бьет меня по лицу. От удара у меня словно что‑то взрывается перед глазами. Я вслепую плюю в охранника. Еще один охранник – их тут трое – целится из пистолета мне в голову. Глаза у него черные и холодные, словно из камня высеченные, полные ненависти ‑ исцеленные не ненавидят, но и не любят, а отвращения, как будто я – какая‑то особенно мерзкая разновидность насекомого, и я понимаю, что сейчас умру.
«Прости, Алекс. И Джулиан. Прости. Прости, Грейс».
Я закрываю глаза.
– Стойте!
Я открываю глаза.
С заднего сиденья выбирается какая‑то девушка.
На ней белое муслиновое платье новобрачной. Ее волосы искусно уложены, а шрам от процедуры подчеркнут макияжем и превращен в маленькую разноцветную звездочку под левым ухом. Она красива. Она похожа на изображения ангелов, какими их рисуют в церкви.
Потом ее взгляд устремляется на меня, и у меня все внутри сжимается. Земля разверзается подо мной. Я не уверена, что смогла бы устоять на ногах.
– Лина, – спокойно произносит девушка. Это скорее констатация факта, чем приветствие.
Я не могу выдавить из себя ни слова. Я не могу произнести ее имени, хотя оно звенит у меня в голове, словно пронзительный крик.
Хана.

– Куда мы едем?
Хана поворачивается ко мне. Это первые слова, с которыми мне удается обратиться к ней. На секунду на ее лице проступает удивление и еще какое‑то чувство. Удовольствие? Трудно сказать. У нее изменилось выражение лица, и я больше ничего с него не считываю.
– Ко мне домой, – говорит она, помолчав.
Меня тянет расхохотаться. Хана так нелепо спокойна! Она словно приглашает меня поискать музыку в ЛАММ или пристроиться рядом с ней на диване и посмотреть кино.
– Ты не собираешься сдать меня? – саркастически интересуюсь я. Я знаю, что она собирается меня сдать. Я знала это с той самой секунды, как увидела ее шрам, увидела пустоту в ее взгляде, словно в озере, потерявшем глубину.
Хана то ли не опознает вызов, то ли игнорирует его.
– Собираюсь, – просто отвечает она. – Но не прямо сейчас.
И снова какое‑то выражение на миг проступает на ее лице – неуверенность, – и кажется, будто она хочет сказать что‑то еще. Но вместо этого Хана, прикусив губу, отворачивается к окну.
Ее прикусывание губы заставляет меня задуматься. Это брешь в ее спокойствии, которой я никак не ожидала. Это прежняя Хана выглядывает из блистательной новой версии, и у меня снова ноет под ложечкой. Меня захлестывает стремление обнять ее, вдохнуть ее запах – «две капли ванили на локоть и жасмин на шею», – сказать, как я по ней соскучилась.
Но Хана вовремя перехватывает мой взгляд и поджимает губы. И я напоминаю себе, что прежней Ханы больше нет. Возможно, от нее теперь даже пахнет иначе. Она не задала мне ни единого вопроса о том, что со мной случилось, где я была, как я оказалась в Портленде, измазанная кровью, в одежде, покрытой коркой грязи. Она почти не смотрит на меня, а когда смотрит, в ее взгляде читается смутное, бесстрастное любопытство, словно я – какое‑то странное животное в зоопарке.
Я ожидаю, что мы свернем к Вест‑Энду, но вместо этого мы катим прочь с полуострова. Должно быть, Хана переехала. Здесь дома даже больше и внушительнее, чем в ее прежнем районе. Не знаю, почему я удивлена. Это единственное, что я узнала за время пребывания в сопротивлении. Исцеление – это контроль. Исцеление – это структура. И богатые все богатеют, а бедных тем временем загоняют в тесные переулки и переполненные квартиры, и им говорят, что их защищают, и обещают им, что за терпение они получат вознаграждение на небесах. Рабство, именуемое безопасностью.
Мы сворачиваем на улицу, окаймленную древними на вид кленами, чьи ветви сплетаются над головой, словно полог. Мелькает табличка с названием улицы: Эссекс‑стрит. У меня снова все внутри сжимается. Эссекс‑стрит, 88 – именно здесь Пиппа намеревалась установить бомбу. Сколько времени прошло с воя той сирены? Десять минут? Пятнадцать?
У меня под мышками скапливается пот. Я смотрю на проносящиеся мимо почтовые ящики. Один из этих домов – один из этих великолепных белых домов, изукрашенных решетками и куполами, словно торты, окруженных широкими белыми галереями и отделенных от улицы ярко‑зелеными лужайками, – один из них взлетит на воздух менее чем через час.
Машина замедляет ход и останавливается перед вычурными чугунными воротами. Водитель высовывается из окна и набирает код на кодовом замке, и ворота плавно открываются. Это напоминает мне старый дом Джулиана в Нью‑Йорке и все так же изумляет: столько электроэнергии отдают пригоршне людей!
Хана по‑прежнему бесстрастно смотрит в окно, и мне внезапно хочется врезать по ее отражению в стекле. Она понятия не имеет, что представляет собой остальной мир. Она никогда не сталкивалась с лишениями, никогда не жила без пищи, без тепла, без комфорта. Как она вообще могла сделаться моей лучшей подругой? Мы всегда жили в двух разных мирах. Мне просто хватало глупости верить, что это не важно.
Высокие живые изгороди окружают машину с обеих сторон, тянутся вдоль короткой подъездной дорожки, ведущей к очередному громадному дому. Такого большого мы еще не видели. Над входной дверью прибит железный номер.
88.
На мгновение у меня темнеет перед глазами. Я моргаю. Но номер по‑прежнему на месте.
Дом 88 по Эссекс‑стрит. Бомба здесь. Пот щекочет мне спину. Какой в этом смысл? Остальные бомбы заложены в центре, в муниципальных зданиях, как в прошлом году.
– Ты здесь живешь? – спрашиваю я у Ханы. Она выбирается из машины все с тем же бесящим спокойствием, словно мы явились сюда со светским визитом.
Хана снова колеблется.
– Это дом Фреда, – говорит она. – Полагаю, теперь наш общий. – Заметив, что я уставилась на нее, она добавляет: – Фред Харгроув. Мэр.
Я совершенно забыла, что Хане подобрали парой Фреда Харгроува. Через сопротивление до нас доходили слухи, что Харгроув‑старший был убит во время Инцидентов. Должно быть, Фред занял место отца. Теперь становится ясно, почему бомбу заложили в этом доме. Что может быть символичнее, чем нанести удар непосредственно по лидеру? Но мы просчитались. В доме будет не Фред. В доме будет Хана.
У меня пересыхает во рту. Один из головорезов Ханы пытается схватить меня и вытащить из машины, но я вырываюсь.
– Я не собираюсь бежать!– практически выплевываю я и выхожу из машины сама. Я знаю, что не успею сделать больше трех шагов, прежде чем они откроют огонь. Я буду внимательно смотреть, думать и искать возможность бежать. Я намерена быть не менее чем в трех кварталах от этого места, когда тут рванет.
Хана шествует впереди всех по ступеням крыльца. Стоя спиной ко мне, она ждет, пока один из охранников не обгоняет ее и не открывает дверь. Меня захлестывает ненависть к этой ко всему безразличной, избалованной девушке с ее белоснежными простынями и просторными комнатами.
В доме на удивление темно. Повсюду полированная мебель, черный дуб и кожа. Большинство окон наполовину закрыты искусно задрапированными декоративными тканями и бархатными шторами. Хана сперва ведет меня к гостиной, но потом передумывает. Она движется дальше по коридору, не давая себе труда включить свет, и оборачивается лишь раз, чтобы взглянуть на меня с выражением, которого я не могу расшифровать, и в конце концов приводит меня сквозь двустворчатые двери, открывающиеся в обе стороны, на кухню.
Это помещение, по контрасту с остальным домом, очень светлое. Большие окна выходят на огромный задний двор. Из дерева здесь – ошкуренная сосна и ясень, мягкие и почти белые, а рабочие поверхности ‑ из безукоризненно чистого белого мрамора.
Охранники входят следом за нами. Хана поворачивается к ним.
– Оставьте нас, – говорит она. В косо падающих лучах солнца она словно сияет и снова походит на ангела. Меня поражает ее спокойствие и тишина дома, его чистота и красота.
А где‑то глубоко внутри этого здания растет опухоль, тикает, приближается к возможному взрыву.
Охранник, который вел машину, – тот, что держал меня в борцовском захвате, – пытается протестовать, но Хана быстро заставляет его замолчать.
– Я сказала – оставьте нас! – на секунду воскресает прежняя Хана. Я вижу вызов в ее глазах, царственный наклон головы. – И закройте за собой дверь.
Охранники неохотно выходят. Я чувствую на себе их тяжелые взгляды и понимаю, что если бы не Хана, я уже была бы мертва. Но я отказываюсь испытывать благодарность к ней. Не буду и все.
Когда они уходят, Хана с минуту молча смотрит на меня. Выражение ее лица все так же непроницаемо. В конце концов она произносит:
– Ты слишком тощая. – Я едва сдерживаю смех.
– Да, видишь ли, рестораны в Диких землях почти все позакрывались. Точнее говоря, их почти все разбомбили. – Я даже не стараюсь скрыть язвительность.
Хана не реагирует. Она просто продолжает смотреть на меня. Снова тянутся мгновения тишины. Потом она указывает на стол:
– Садись.
– Спасибо, я лучше постою.
Хана хмурится.
– Считай, что это приказ.
Я не думаю, что она и вправду позовет обратно охранников, если я откажусь сесть, но рисковать не хочется. Я опускаюсь на стул, свирепо глядя на Хану. Но мне сильно не по себе. С момента воя сирены прошло самое меньшее двадцать минут. А значит, у меня меньше сорока минут на то, чтобы выбраться отсюда.
Как только я сажусь, Хана разворачивается и исчезает в дальней части кухни, где темная щель за холодильником указывает на наличие кладовой. Прежде чем я успеваю подумать о побеге, она возникает снова, с буханкой хлеба, завернутой в чайное полотенце. Хана становится у рабочего стола и нарезает хлеб толстыми кусками, а потом складывает куски стопкой на тарелку. Потом проходит к раковине и мочит полотенце.
Когда я вижу, как она открывает кран и из него мгновенно начинает литься горячая вода, меня переполняет зависть. Я уже целую вечность не принимала душ и вообще не мылась, если не считать быстрого окатывания из холодных речек.
– Держи, – она сует мне полотенце. – Жутко выглядишь.
– Да знаешь, как‑то времени не было сделать макияж, – язвительно откликаюсь я. Но полотенце, тем не менее, беру и осторожно прикасаюсь к уху. По крайней мере кровотечение прекратилось, но полотенце все в засохшей крови. Не сводя глаз с Ханы, я вытираю лицо и руки. Интересно, о чем она сейчас думает?
Когда я управляюсь с полотенцем, Хана ставит передо мной тарелку с хлебом и наполняет стакан водой а еще бросает туда настоящие кубики льда, пять штук и они весело звенят друг об друга.
– Ешь, – говорит она. – Пей.
– Я не голодна, – вру я.
Хана закатывает глаза, и я снова вижу прежнюю Хану, прорывающуюся из этой самозванки.
– Не валяй дурака. Ты еще как голодна. Ты умираешь с голоду. И от жажды, наверное, тоже.
– Почему ты это делаешь? – спрашиваю я. Хана открывает рот, потом закрывает.
– Мы были друзьями, – говорит она.
– Были, – твердо произношу я. – Теперь мы враги.
– В самом деле? – Хана выглядит испуганно, как будто эта мысль никогда не приходила ей в голову. И снова я ощущаю неловкость, грызущее чувство вины. Что‑то здесь не так. Но я прогоняю эти ощущения и отвечаю:
– Конечно.
Хана еще секунду смотрит на меня. Потом внезапно отходит от стола к окну. Пока она стоит ко мне спиной, я быстро хватаю кусок хлеба, запихиваю в рот и жую, настолько быстро, насколько это возможно без риска подавиться. Потом запиваю его большим глотком воды, такой холодной, что от нее голову пронзает молниеносная, восхитительная боль.
Хана долго молчит. Я съедаю второй кусок хлеба. Она, несомненно, слышит, как я жую, но никак это не комментирует и не оборачивается. Она позволяет мне делать вид, будто я вовсе не ем, и на миг меня захлестывает благодарность.
– Мне очень жаль насчет Алекса, – наконец произносит Хана, не поворачиваясь.
Я ощущаю резь в желудке. Слишком много еды и слишком быстро.
– Он не умер. – Собственный голос кажется мне непомерно громким. Сама не знаю, почему мне захотелось сообщить Хане об этом. Но мне нужно, чтобы она знала, что ее сторона, ее народ не победили – по крайней мере, не в этом случае. Хотя, конечно же, в некотором смысле они победили.
Хана оборачивается.
– Что?
– Он не умер, – повторяю я. – Его бросили в Крипту.
Хана вздрагивает, как будто я отвесила ей пощечину. Она снова принимается жевать нижнюю губу.
– Я... – она осекается и хмурится.
– Что? – Я знаю это выражение лица. Я узнаю его. Хане что‑то известно. – Что такое?
– Ничего, просто... – Хана качает головой, как будто пытается уложить в ней мысль. – Я думала, что видела его.
У меня желудок подступает к горлу.
– Где?
– Здесь. – Она смотрит на меня с одним из своих непонятных выражений лица. Эту новую Хану намного труднее понять, чем прежнюю. – Вчера вечером. Но если он в Крипте...
– Он не в Крипте. Он бежал.
Хана, свет, кухня – даже бомба, тихо тикающая где‑то под нами и медленно продвигающаяся к забвению, – все вдруг кажется далеким. Стоило Хане высказать свое предположение, и я понимаю, что в этом есть смысл. Алекс был совершенно один. Он вернулся на знакомую территорию.
Алекс может быть здесь – где‑то в Портленде. Близко. Возможно, надежда все‑таки есть.
Если я сумею выбраться отсюда.
– Ну? – Я рывком встаю со стула. – Ты собираешься звать регуляторов или как?
Даже произнося эти слова, я продолжаю строить планы. Возможно, мне удастся одолеть Хану, если до этого дойдет, но от идеи напасть на нее мне как‑то не по себе. И она, несомненно, станет сопротивляться. К тому времени, как я с ней справлюсь, охранники уже будут здесь.
Но если мне удастся как‑нибудь устроить, чтобы Хана вышла из кухни, хотя бы на несколько секунд, я швырну стул в окно, рвану в сад и попытаюсь спрятаться от охранников среди деревьев. Возможно, сад выходит задами на другую улицу. Если же нет, придется заложить петлю по Эссекс‑стрит. Это большой риск, но шанс все‑таки есть.
Хана неотрывно смотрит на меня. Часы над плитой, кажется, идут с рекордной скоростью, и мне чудится, что таймер на бомбе тикает вровень с ними.
– Я хочу извиниться перед тобой, – спокойно говорит Хана.
– Да ну? За что? – У меня нет на это времени. У нас нет на это времени. Я гоню прочь мысли о том, что произойдет с Ханой, даже если мне удастся бежать. Она будет здесь, в этом доме...
Желудок болезненно сжимается. Как бы хлеб ни попросился обратно... Надо оставаться сосредоточенной. Что будет с Ханой – не моя забота. И не моя вина.
– За то, что я рассказала регуляторам про тридцать седьмой дом на Брукс‑стрит, – произносит Хана. – За то, что сказала им про вас с Алексом.
От такого заявления у меня отключаются мозги.
– Что?
– Я им рассказала. – Хана едва заметно выдыхает, словно эти слова приносят ей облегчение. – Мне очень жаль. Я тебе позавидовала.
Я не могу произнести ни слова. Я плыву сквозь туман.
– Позавидовала?! – вырывается, наконец, у меня.
– Я... я хотела себе того, что было у вас с Алексом. Я запуталась. Я не понимала, что делаю.
Она снова качает головой.
Меня мутит и шатает, словно при морской болезни. Это какая‑то чушь! Хана – золотая девушка Хана, моя лучшая подруга, бесстрашная и отчаянная. Я доверяла ей. Я любила ее.
– Ты была моей лучшей подругой.
– Я знаю.
Хана снова выглядит обеспокоенной, словно пытается вспомнить значение этих слов.
– У тебя было все! – Я не могу сдержаться и повышаю голос. Гнев вибрирует и течет сквозь меня потоком. – Идеальная жизнь. Идеальные оценки. Да все! – Я указываю на чистейшую кухню, на солнце, льющееся на мрамор подобно брызгам масла. – А у меня не было ничего. Он был единственным, что у меня было. Моим единственным... Отвращение подступает к горлу, и я делаю шаг вперед, стиснув кулаки, ослепнув от гнева. Почему ты не могла позволить мне иметь это? Почему тебе потребовалось это отнять? Почему ты всегда берешь все?
– Я же тебе сказала, что я сожалею, – механически повторяет Хана. Я могу зайтись в пронзительном хохоте. Я могу разрыдаться или выцарапать ей глаза.
Вместо этого я отвешиваю ей пощечину. Поток гнева протекает сквозь мою руку прежде, чем я успеваю осознать, что я делаю. Хлопок получается неожиданно громкий, и какое‑то мгновение я уверена, что сейчас на кухню ворвутся охранники. Но никто не появляется.
Лицо Ханы мгновенно начинает краснеть. Но она не вскрикивает. Она не издает ни звука.
В тишине я слышу собственное дыхание, прерывистое и отчаянное. На глаза мне наворачиваются слезы. Меня одновременно переполняют стыд, гнев и тошнота.
Хана медленно поворачивается ко мне. Она почти печальна.
– Я это заслужила, – произносит она.
Внезапно меня захлестывает изнеможение. Я устала сражаться, устала наносить и получать удары. Как странно устроен этот мир: люди, которые просто хотят любить, вместо этого вынуждены становиться воинами. Такова извращенная сущность жизни. Все, на что меня хватает, – это рухнуть обратно на стул.
– Я ужасно себя чувствовала после этого, – произносит Хана почти что шепотом. – Тебе следует это знать. Поэтому я и помогла тебе бежать. Я чувствовала... – Хана ищет нужное слово, – раскаяние.
– Ну а теперь? – интересуюсь я.
Хана поводит плечами.
– Теперь я исцелена, – говорит она. – Это совсем другое.
– Другое – это как? – На долю секунды мне хочется – сильнее всего на свете, сильнее, чем дышать, – чтобы я осталась здесь, с ней, и пусть все идет, как идет.
– Я чувствую себя более свободной, – говорит Хана. Я ждала от нее каких угодно слов, но не этих. Должно быть, Хана понимает, что я удивлена, потому что она продолжает: – Все словно... приглушенное. Словно слушаешь звуки из‑под воды. Мне не приходится испытывать особых чувств по отношению к другим людям. – Уголок ее губ приподнимается в усмешке. – Возможно, как ты сказала, я никогда их не испытывала.
У меня начинает болеть голова. Чересчур. Все это чересчур. Мне хочется свернуться клубком и уснуть.
– Я не это имела в виду. Ты испытывала чувства – в смысле, к другим людям. Постоянно.
Я не уверена, что Хана меня слышит. Она говорит, словно высказывая запоздалое соображение:
– Мне не нужно ни к кому больше прислушиваться.
В ее тоне звучит нечто странное – почти победное. Когда я смотрю на Хану, она улыбается. Интересно, думает ли она о ком‑нибудь конкретно?
Слышится звук открываемой и закрываемой двери и резкий мужской голос. Хана меняется в лице. Она мгновенно становится серьезной.
– Фред, – говорит она. Она быстро проходит к дверям позади меня и нерешительно выглядывает в коридор. Потом разворачивается ко мне, внезапно сделавшись напряженной. – Идем, – командует Хана. – Быстрее, пока он в кабинете.
– Куда идем? – спрашиваю я.
Хана на мгновение приобретает раздраженный вид.
– Задние двери выводят на террасу. Оттуда ты сможешь выбраться в сад, а из него – на Деннет‑стрит. А по ней вернешься в Брайтон. Быстрее, – добавляет она. – Если он тебя увидит, то убьет.
Я настолько потрясена, что на мгновение застываю на месте и смотрю на Хану, разинув рот.
– Почему? – спрашиваю я. – Почему ты помогаешь мне?
Хана снова улыбается, но глаза у нее остаются затуманенными, непонятно что выражающими.
– Ты сама сказала. Я была твоей лучшей подругой.
Ко мне внезапно возвращаются силы. Хана позволяет мне уйти. Не дожидаясь, пока она передумает, я иду к ней. Она прижимается спиной к одной из створок двери, придерживая ее для меня, и каждые несколько секунд выглядывает в коридор, проверяя, свободен ли путь. Я уже готова проскользнуть мимо нее, но притормаживаю на миг.
Жасмин и ваниль. Она все‑таки до сих пор пользуется ними. От нее пахнет по‑прежнему.
– Хана, – говорю я. Я стою так близко к ней, что вижу золото, проступающее сквозь голубизну ее глаз. Я облизываю губы. – Здесь бомба.
Хана отдергивается на долю дюйма.
– Что?
У меня нет времени сожалеть о сказанном.
– Здесь, где‑то в доме. Уходи отсюда, ладно? Уходи.
Она скажет Фреду, и взрыв окажется бесполезен, но мне плевать. Я любила Хану когда‑то, а сейчас она помогает мне. Я в долгу перед ней за это.
Лицо Ханы снова становится непроницаемым.
–Сколько осталось времени? – отрывисто спрашивает она.
Я качаю головой.
– Десять минут. Самое большее пятнадцать.
Хана кивает, давая знать, что она все поняла. Я прохожу мимо нее, в темноту коридора. Хана стоит на месте, прижавшись к двери, неподвижная, словно статуя. Она кивком указывает на заднюю дверь.
Когда я берусь за дверную ручку, Хана шепотом окликает меня:
– Я чуть не забыла. – Она подходит ко мне, шурша платьем, и на мгновение мне чудится, будто она – призрак. – Грейс в Хайлендсе. Вайнневуд‑роад, тридцать один. Они теперь живут там.
Я смотрю на нее. Где‑то глубоко внутри этой чужой девушки погребена моя лучшая подруга.
– Хана... – начинаю говорить я.
Хана обрывает меня.
– Не благодари меня, – произносит она негромко. – Просто иди.
Повинуясь порыву, не задумываюсь о том, что яде лаю, я хватаю Хану за руку. Два долгих пожатия, два коротких. Наш старый сигнал.
Хана выглядит испуганной. Потом ее лицо медленно расслабляется. Всего на одну секунду оно озаряется, как будто освещенное изнутри факелом.
– Я помню... – шепчет Хана.
Где‑то хлопает дверь. Хана отдергивается; внезапно у нее делается испуганный вид. Она разворачивает меня и толкает к двери.
– Иди! – командует она, и я иду. Я не оглядываюсь.

Хана

Я успеваю отсчитать по часам тридцать три секунды, прежде чем в кухню врывается Фред, красный от ярости.
– Где она?
Подмышки у него мокрые от пота, а его волосы, так тщательно уложенные и зафиксированные гелем перед церемонией, в полнейшем беспорядке.
Я испытываю искушение переспросить, кого он имеет в виду, но я знаю, что это лишь взбесит его.
– Убежала, – говорю я.
– В каком смысле? Маркус сказал мне, что...
– Она меня ударила, – говорю я. Я надеюсь, что на лице остался след от пощечины Лины. – Я... я ударилась головой об стену. Она убежала.
– А, черт! – Фред запускает руку в волосы, выходит в коридор и зовет охранников. Потом снова поворачивается ко мне. – Какого хрена ты не позволила Маркусу позаботиться об этом? Почему ты вообще осталась с ней наедине?
– Я хотела получить информацию, – говорю я. – Я думала, это будет проще, если мы останемся одни.
– Черт! – повторяет Фред. Как ни странно, чем больше он взбудоражен, тем спокойнее чувствую себя я.
– Фред, что происходит?
Фред внезапно пинает стул, и тот летит через всю кухню.
– Чертов хаос, вот что происходит! – Фред непрестанно движется. Он стискивает кулаки, и на мгновение мне кажется, что он может подойти ко мне, просто чтоб было что ударить. – В беспорядках участвует добрая тысяча человек. Часть из них – заразные. Часть ‑ ребятня. Глупо, глупо... Если они знают...
Фред внезапно умолкает, увидев, что по коридору бегут его охранники.
– Она позволила девчонке уйти, – говорит Фред, не дожидаясь, пока они спросят, что случилось. В его голосе звучит неприкрытое презрение.
Я чувствую, как Маркус смотрит на меня. Я умышленно избегаю его взгляда. Он не может точно знать, что я позволила Лине бежать. Я никак не давала понять, что знаю ее. Я старательно не смотрела на нее в машине.
Когда Маркус отворачивается к Фреду, я позволяю себе перевести дух.
– Что нам следует делать? – спрашивает Маркус.
– Не знаю. – Фред трет лоб. – Мне нужно подумать. Черт побери. Мне нужно подумать.
– Эта девушка хвасталась подкреплениями на Эссекс‑стрит, – говорю я. – Она сказала, что здесь заразные в каждом доме.
– Черт! – Фред на мгновение застывает, глядя на задний двор. Потом он распрямляет плечи. – Ладно.
– Я позвоню на 1 ‑1 ‑1, вызову подкрепление. А пока идите, начинайте прочесывать улицу. Следите, нет ли движения между деревьями. Разгоните этих уродов, насколько получится. Я пойду за вами.
– Ясно. – Маркус с Биллом исчезают в коридоре. Фред берется за телефон. Я прикасаюсь к его руке.
Он раздраженно поворачивается ко мне, нажав на отбой.
– Чего тебе надо? – практически выплевывает он.
– Не ходи туда, Фред, – говорю я. – Пожалуйста. Эта девушка сказала... она сказала, что остальные вооружены. Она сказала, что они откроют огонь по тебе, как только ты высунешься за дверь...
– Ничего со мной не случится. – Он отдергивает руку.
– Пожалуйста, – повторяю я. Я закрываю глаза и возношу короткую молитву. «Мне очень жаль». – Оно того не стоит, Фред. Ты нам нужен. Оставайся в доме. Пусть полиция выполняет свою работу. Пообещай мне, что ты не выйдешь из дома.
Я вижу, как у него напрягаются мышцы подбородка. Тянется время. Каждую секунду я жду взрыва: торнадо деревянной шрапнели, ревущий столб пламени. Интересно, это будет больно?
«Прости меня, Господи, ибо я согрешила».
– Ладно, – произносит, наконец, Фред. – Обещаю. Он снова берется за трубку. – И не путайся под ногами. Я не хочу, чтобы ты где‑нибудь подложила свинью.
– Я буду наверху, – говорю я. Фред уже повернулся спиной ко мне.
Я выхожу в коридор, позволяя двери закрыться за мной. Я слышу приглушенный голос Фреда сквозь дерево двери. Ад может вырваться на волю в любую минуту.
Я думаю, не подняться ли наверх, в комнату, которая должна стать моей. Я могу лечь и закрыть глаза. Я устала почти достаточно, чтобы уснуть.
Но вместо этого я открываю заднюю дверь, пересекаю террасу и выхожу в сад, тщательно следя за тем, чтобы меня не было видно из больших окон кухни. В воздухе пахнет весной, влажной землей и молодой зеленью. В ветвях поют птицы. Мокрая трава липнет к моим лодыжкам и пачкает подол моего свадебного платья.
Деревья смыкаются вокруг меня, и я больше не вижу дом.
Я не стану останавливаться посмотреть, как он горит.

Лина

Хайлендс горит.
Я чувствую запах дыма задолго до того, как дохожу туда, а когда до Хайлендса еще остается четверть мили, я вижу поднимающийся над деревьями дым и пламя, лижущее старые, потрепанные крыши.
На Хармонд‑роуд я замечаю открытый гараж и заржавевший велосипед, висящий на стене, как охотничий трофей. Хотя велосипед – полная фигня, а передаточный механизм стонет и протестует, когда я пытаюсь его подрегулировать, это лучше, чем ничего. На самом деле я не против шума – дребезжания цепи или свиста ветра в ушах. Это помогает мне отвлечься от мыслей о Хане и от попыток понять, что произошло. Это заглушает звучащий у меня в ушах голос, говорящий: «Иди».
Однако же взрыв его не заглушает, как и последовавшие за ним сирены. Я слышу их даже тогда, когда уже почти добираюсь до Хайлендса – они вздымаются, словно крики.
Надеюсь, она оттуда ушла. Я молюсь, чтобы она ушла, хотя больше не знаю, кому я молюсь.
А потом я оказываюсь в Хайлендсе и могу думать только о Грейс.
Первое, что я вижу, – это огонь, перепрыгивающий с дома на дом, с дерева на крышу, с крыши на стену. Кто‑то устроил здесь поджог – преднамеренно, продуманно. Первая группа заразных перешла стену неподалеку отсюда. Должно быть, это работа регуляторов.
Второе, что я замечаю, – это люди. Они бегут между деревьями, тела их неразличимы в дыму. Это пугает меня. Когда я жила в Портленде, Диринг Хайлендс был безлюдным, вычищенным после того, как обвинения в болезни превратили его в пустошь. У меня не было времени подумать, что означает тот факт, что Грейс и моя тетя теперь живут тут, или предположить, что и другие сделали его своим домом.
Я пытаюсь отыскать знакомые лица, когда люди размытыми пятнами с криками проносятся мимо меня. Я не вижу ничего, кроме очертаний и цвета. В руках у людей узлы с пожитками. Дети громко плачут, и у меня останавливается сердце: любой из этих детей может оказаться Грейс. Маленькая Грейс, не издававшая и звука, – она, возможно, пронзительно кричит где‑то в полутьме.
Меня пронзает ощущение, подобное электрическому разряду, как будто огонь проник в мою кровь. Я пытаюсь вспомнить план Хайлендса, но в мозгах сплошные помехи: дом тридцать семь по Брукс‑стрит, одеяло в саду и деревья, освещенные золотыми лучами заходящего солнца. Я оказываюсь на Эджвуд‑стрит и понимаю, что забралась слишком далеко.
Я разворачиваюсь, кашляя, и возвращаюсь обратно тем же путем, каким приехала. Отовсюду слышится треск и грохот падения: целые дома объяты пламенем. Они стоят, словно содрогающиеся призраки, раскаленные добела, с зияющими провалами на месте дверей, с кожей, тающей и сползающей с плоти. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! Это слово сверлит мне голову. Пожалуйста!
Потом я замечаю указатель на Вайнневуд‑роуд: к счастью, это короткая улица, состоящая всего из трех кварталов. Здесь огонь не распространился настолько широко: он держится в переплетенных кронах деревьев и скользит по крышам – разрастающаяся бело‑ оранжевая корона. Поток людей среди деревьев уже поредел, но мне все равно кажется, что я слышу детский плач – призрачное жалобное эхо.
Я вся в поту, глаза жжет. Бросив велосипед, я пытаюсь восстановить дыхание. Я припускаю бегом по улице, натянув рубашку на лицо и стараясь дышать через нее. У половины домов не видно номеров. Я знаю, что Грейс, по всей вероятности, убежала. Я надеюсь, что она была одной из тех людей, кого я видела меж деревьев, но я все равно боюсь, что она могла оказаться в ловушке где‑то в доме, что тетя Кэрол, дядя Вильям и Дженни могли бросить ее. Она всегда сворачивалась клубком в углах и пряталась в потайных, уединенных местах, пытаясь сделаться как можно незаметнее.
Выцветший почтовый ящик указывает на номер тридцать один, печальный, покосившийся дом. Из его верхних окон тянется дым, сквозь потрепанную крышу пробиваются языки огня. Потом я вижу ее – или, по крайней мере, мне так кажется. На мгновение я готова поклясться, что разглядела ее лицо, бледное, как пламя, в одном из окон. Но прежде, чем я успеваю ее окликнуть, она исчезает.
Я делаю глубокий вдох, проношусь через лужайку и взлетаю по полусгнившим ступеням. За входной дверью я останавливаюсь – меня на миг одолевает головокружение. Я узнаю мебель – выцветший полосатый диван, ковер с опаленной бахромой, застарелое красное пятно на подушках – это Дженни пролила виноградный сок – из моего старого дома, дома тети Кэрол в Камберленде. Я словно проваливаюсь прямиком в прошлое, но в какое‑то искаженное: в прошлое, что пахнет дымом и сырыми обоями, с перекошенными стенами.
Я иду из комнаты в комнату и зову Грейс, заглядываю под мебель и в чуланчики – но везде пусто. Этот дом куда больше нашего старого, и здесь недостаточно мебели, чтобы заполнить его. Грейс ушла. Может, ее никогда здесь и не было – возможно, я просто вообразила ее лицо в окне.
Наверху все черно от дыма. Я поднимаюсь только на половину пролета, и мне приходится отступить вниз, тяжело дыша и кашляя. Теперь комнаты, выходящие на главный фасад, тоже в огне. Дешевые занавески прибиты к окнам. Они сгорают от одного касания пламени. Я упираюсь плечом в заднюю дверь – она разбухла от жара и не поддается – и в конце концов вываливаюсь на задний двор, кашляя, со слезящимися глазами. Я больше ни о чем не думаю: ноги автоматически несут меня прочь от огня, к чистому воздуху, прочь, но ногу простреливает боль, и я падаю. Я ударяюсь о землю и оборачиваюсь взглянуть, обо что же я споткнулась. Это оказывается дверная ручка погреба, с обеих сторон наполовину скрытая высокой травой.
Я не знаю, что заставляет меня податься назад и рывком отворить дверь – инстинкт, быть может, или иррациональный порыв. Крутая деревянная лестница ведет в маленький погреб, грубо вырубленный в земле. Крохотное помещение заполнено полками, на них консервные банки. На полу выстроились в ряд несколько стеклянных бутылок – возможно, с газировкой.
Грейс забилась так далеко в угол, что я запросто могла проглядеть ее. К счастью, прежде чем я успеваю закрыть дверь обратно, она шевелится, и показывается теннисная туфля. Туфли новые, но я узнаю фиолетовые шнурки: Грейс сама покрасила их.
– Грейс, – хрипло зову я. Я спускаюсь на верхнюю ступеньку. Когда мои глаза привыкают к полумраку, у меня получается рассмотреть Грейс – она выше, чем была восемь месяцев назад, а еще она более худая и более грязная, – которая скорчилась в углу и смотрит на меня безумными, перепуганными глазами. – Грейс, это я.
Я тянусь к ней, но она не шевелится. Я опускаюсь еще на одну ступеньку. Мне не хочется идти в погреб и пытаться поймать ее. Грейс всегда была проворной. Я боюсь, как бы она не поднырнула мне под руку и не убежала. Сердце больно колотится где‑то в горле, а во рту привкус дыма. В погребе чувствуется какой‑то резкий запах, но я его не опознаю. Я сосредотачиваюсь на Грейс, на том, чтобы убедить ее двигаться.
– Это я, Грейс, – предпринимаю я еще одну попытку. Могу лишь представить, как я должна выглядеть в ее глазах, насколько я, вероятно, изменилась. – Это я, Лина. Твоя двоюродная сестра.
Грейс напрягается, как будто я все‑таки достучалась до нее и потрясла ее.
– Лина? – шепчет она. В ее голосе звучит благоговейный испуг. Но она все равно не шевелится. Над нами раздается грохот. Сук дерева или кусок крыши. Внезапно меня одолевает страх, что мы окажемся погребены здесь, если не уйдем сию секунду. Дом рухнет, и мы окажемся в ловушке.
– Пойдем, Грейси, – говорю я, нажимая на старое прозвище. Шея у меня покрывается потом. – Нам надо идти. Пойдем, ладно?
Наконец Грейс шевелится. Она неуклюже пытается встать, и я слышу звон разбивающегося стекла. Запах усиливается, обжигает мне ноздри, и внезапно я опознаю его.
Бензин.
– Я не нарочно! – говорит Грейс, и в ее пронзительном голосе звенит паника. Теперь она сидит на корточках, и я вижу, как вокруг нее по утоптанному земляному полу расплывается темное пятно.
Ужас становится огромен, он давит на меня со всех сторон.
– Грейс, солнышко, пойдем. – Я пытаюсь не допустить, чтобы в моем голосе звучала паника. – Бери меня за руку.
– Я не нарочно! – Она начинает плакать.
Я поспешно перемахиваю последние несколько ступенек, хватаю ее и прижимаю к боку. Грейс слишком велика, и нести ее неудобно, но она на удивление легенькая. Она обвивает меня ногами. Я чувствую ее ребра и торчащие тазобедренные суставы. От волос Грейс пахнет чем‑то вроде топленого сала, маслом и очень‑очень слабо – хозяйственным мылом.
Вверх по лестнице, в мир огня и пламени. Воздух делается водянистым; он дрожит от жара, как будто мир превращается в мираж. Было бы быстрее опустить Грейс, и пусть бежит рядом со мной, но теперь, когда я нашла ее – теперь, когда она здесь, когда она цепляется за меня, и ее сердце лихорадочно бьется в груди в одном ритме с моим, – теперь я не могу позволить ей исчезнуть.
Велосипед лежит там, где я его оставила. Слава богу. Грейс неуклюже взбирается на него, я устраиваюсь позади и отталкиваюсь от земли. Ноги у меня тяжелые, словно каменные. Но, наконец, инерция несет нас вперед. А потом я еду, еду, как только могу быстро, прочь от пальцев дыма и огня, оставляя Хайлендс гореть.

Хана

Я иду, не обращая внимания на то, где нахожусь и куда направляюсь. Я переставляю одну ногу за другой. Мои белые туфли негромко шлепают по тротуару. Я слышу в отдалении рев голосов. Солнце светит ярко и приятно греет мне плечи. Легкий ветерок шевелит листву, и деревья машут ветвями и кланяются, машут и кланяются, когда я прохожу мимо.
Одна нога за другой, одна за другой. Это так просто. Солнце такое яркое.
Что со мной будет?
Я не знаю. Возможно, я наткнусь на кого‑нибудь, кто меня знает. Возможно, меня вернут родителям. Возможно, раз город не прекратил существовать и раз Фред теперь мертв, мне подберут другую пару.
Или, возможно, я буду идти, пока не дойду до края света.
Возможно. Но сейчас существует лишь высоко стоящее белое солнце, и небо, и струйки серого дыма, и голоса, звучащие, словно отдаленный океанский прибой.
Есть лишь шлепанье моих туфель и деревья, которые как будто кивают и говорят мне: «Все в порядке. Все будет в порядке».
Возможно, они все‑таки правы.

Лина

Когда мы подходим к Бэк Коув, людской ручеек превращается в ревущий стремительный поток, и я с трудом маневрирую между людьми на своем велосипеде. Люди бегут, кричат, размахивают молотками, ножами и обрезками металлических труб, рвутся к какому‑то неведомому мне месту назначения, и я с удивлением замечаю, что бунтуют уже не одни заразные: здесь еще и дети – некоторым из них не больше двенадцати‑тринадцати, – неисцеленные и гневные. Я даже замечаю нескольких исцеленных, которые смотрят из окон на улицу и время от времени машут, выказывая солидарность.
Я выбираюсь из толпы и трясусь на велосипеде по илистому берегу бухточки, где мы с Алексом назначали свидание целую вечность назад – где он впервые пожертвовал своим счастьем ради моего. Между булыжниками старой дороги растет высокая трава, и люди раненые или мертвые – лежат в этой траве, испуская стоны или устремив незрячие взгляды в небо. Несколько тел, лежат ничком на мелководье, и вокруг них на поверхности воды расплываются красные круги.
За бухточкой, у стены, толпа все еще плотная, но здесь, похоже, в основном наши. Регуляторов и полицию, должно быть, отбросили к Старому порту. Теперь тысячи мятежников движутся в ту сторону, голоса их слились в единую мелодию ярости.
Я бросаю велосипед в тени большого куста можжевельника, беру Грейс за плечи и осматриваю ее, нет ли порезов или ушибов. Грейс дрожит и глядит на меня круглыми глазами с таким видом, словно думает, что я могу исчезнуть в любую секунду.
– Что случилось с остальными? – спрашиваю я. У Грейс под ногтями грязь, и она очень худая. Но в остальном она выглядит нормально. И не просто нормально – она красивая. У меня в горле зарождается всхлип, но я давлю его. Мы пока еще не в безопасности.
Грейс качает головой.
– Я не знаю. Там был огонь... и я спряталась.
Значит, они ее бросили. Или недостаточно за ней присматривали, чтобы заметить момент, когда она исчезла. Мне делается тошно.
– Ты выглядишь по‑другому, – тихо говорит Грейс.
– Ты стала выше, – говорю я. Внезапно мне хочется завопить от радости. Сейчас я могла бы кричать от счастья, даже будь весь мир в огне.
– Куда ты уходила? – спрашивает меня Грейс. – Что с тобой было?       
– Тише! – Я обо всем тебе расскажу, но попозже. – Я беру ее за подбородок. ‑ Послушай, Грейс. Я хочу тебе сказать, что мне ужасно жаль. Я сожалею, что оставила тебя. Я никогда больше тебя не оставлю, хорошо?
Взгляд Грейс скользит по моему лицу. Она кивает.
– Я собираюсь позаботиться, чтобы тебе ничего не грозило, – я проталкиваю слова сквозь комок в горле. – Ты мне веришь?
Грейс снова кивает. Я притягиваю ее к себе и сжимаю в объятиях. Она такая худенькая, такая хрупкая! Но я знаю, что Грейс – сильная. И всегда была сильной. Она будет готова к тому, что грядет.
– Бери меня за руку, – говорю я. Я толком не понимаю, куда идти, и мне в голову приходит мысль про Рэйвен. Но потом я вспоминаю, что Рэйвен больше нет, что ее убили на стене, и меня снова одолевает тошнота. Но надо сохранять спокойствие ради Грейс.
Нужно найти безопасное место, где можно было бы пересидеть с Грейс до конца боев. Моя мать поможет мне. Она придумает, что можно сделать.
Хватка у Грейс на удивление сильная. Мы идем вдоль берега, петляя между лежащими – и заразными, и регуляторами, – ранеными, умирающими и мертвыми. На вершине пригорка я вижу Колина. Он, прихрамывая и тяжело опираясь на какого‑то парня, идет к пустому месту в траве. Его спутник поднимает голову, и у меня останавливается сердце.
Алекс.
Он замечает меня почти сразу же после того, как я узнаю его. Я хочу закричать, хочу позвать его, но у меня снова пропал голос. Мгновение Алекс колеблется. Потом он опускает Колина в траву и что‑то ему говорит. Колин сжимает колено, кривится, кивает.
Потом Алекс рысцой бежит ко мне.
– Алекс. – Мне кажется, будто произнесенное вслух имя делает его реальным. Алекс останавливается в нескольких дюймах от меня, смотрит на Грейс, потом снова на меня. – Это Грейс, – говорю я, дергая ее за руку. Грейс робеет и прячется за меня.
– Я помню, – говорит Алекс. В его глазах нет больше ни суровости, ни ненависти. От покашливает. – Я думал, что никогда больше тебя не увижу.
– И я тоже. – Солнце кажется чересчур ярким, и внезапно я не могу сообразить, что бы еще сказать, не могу подобрать слов, чтобы описать все, о чем я думала и чего желала. – Я... я получила твою записку.
Алекс кивает. Его губы слегка напрягаются.
– А Джулиан?..
– Я не знаю, где Джулиан, – говорю я и ощущаю укол вины. Я думаю о голубых глазах Джулиана, о том, как он сворачивался вокруг и грел меня, пока я спала. Я надеюсь, что с ним ничего не случилось. Я наклоняюсь так, чтобы посмотреть Грейс в глаза. – Грейси, посиди тут минутку, ладно?
Грейс послушно опускается на землю. Я не могу заставить себя отойти от нее дальше, чем на два шага Алекс следует за мной.
Я понижаю голос, чтобы Грейси нас не слышала.
– Это правда? – спрашиваю я у Алекса.
– Что – правда? – Глаза у него по‑прежнему цвета меда. Те самые глаза, которые я помню по моим снам.
– Что ты все еще любишь меня, – выдыхаю я. – Мне нужно знать.
Алекс кивает. Он прикасается к моему лицу ‑ едва задев за скулу, убирает с нее волосы.
– Правда.
– Но... я изменилась, – говорю я. – И ты изменился.
– И это, правда, – негромко отвечает он. Я смотрю на шрам у него на лице, протянувшийся от левого глаза до линии подбородка, и что‑то екает у меня в груди.
– И что же теперь? – спрашиваю я его. Свет слишком яркий, кажется, будто день сливается со сном.
– Ты любишь меня? – спрашивает Алекс. И можно заплакать. Можно уткнуться лицом ему в грудь, и вдыхать его запах, и сделать вид, будто ничего не изменилось, что все будет прекрасно, все исправилось и исцелилось навсегда.
Но я не могу. Я знаю, что не могу.
– Я никогда не переставала тебя любить. – Я отвожу взгляд от Алекса. Я смотрю на Грейс, на высокую траву, в которой лежат раненые и убитые. Я думаю о Джулиане, о его ясных голубых глазах, его терпении и доброте. Я думаю о боях, которые мы прошли, и о боях, которые нам еще предстоят. Я набираю побольше воздуха в грудь. – Но все не так просто.
Алекс кладет руки мне на плечи.
– Я не собираюсь больше убегать, – говорит он.
– Я не хочу, чтобы ты убегал, – говорю я ему.
Его пальцы касаются моей щеки, и я на секунду прижимаюсь лицом к его ладони, позволяя боли последних нескольких месяцев покинуть меня, позволяя Алексу повернуть мое лицо к нему. Потом он наклоняется и целует меня, легко и прекрасно, едва касаясь моих губ – поцелуй, обещающий возрождение.
– Лина!
Когда Грейс окликает меня, я отстраняюсь от Алекса. Грейс поднялась на ноги и указывает на пограничную стену, она даже подпрыгивает – настолько ее переполняет энергия. Я поворачиваюсь взглянуть. На мгновение слезы застилают мне глаза, превращая мир в калейдоскоп цветов – цветные пятна ползут вверх по стене, превращая бетон в мозаику.
Нет. Не цветные пятна – люди. Люди нахлынули на стену.
Более того – они ее сносят.
Кричащие, буйные, ликующие, размахивающие молотками и обломками подмостков, разрушающие границы мира, каким мы его знаем. Меня захлестывает радость. Грейс срывается с места. Она тоже мчится к стене.
– Грейс, подожди! – Я кидаюсь за ней, но Алекс ловит меня за руку.
– Я найду тебя, – говорит он, смотря на меня памятным взглядом. – Я не позволю тебе уйти снова.
Я не уверена, что могу сказать хоть слово. Вместо этого я киваю, надеясь, что он понимает меня. Алекс сжимает мою руку.
– Иди, – говорит он.
И я иду. Грейс приостановилась, чтоб подождать меня, и я беру ее за худенькую ручку и вскоре обнаруживаю, что мы бежим: бежим сквозь солнце, сквозь не развеявшийся еще дым, сквозь траву на берегу, превратившемся в кладбище, а солнце продолжает бесстрастно плыть по небу, и небо отражается в воде.
Когда мы добегаем до стены, я замечаю Хантера и Брэма, стоящих бок о бок, смуглых, вспотевших, крушащих бетон обрезками труб. Я вижу Пиппу, взобравшуюся на уцелевший участок стены и размахивающую ярко‑зеленой рубашкой, словно знаменем. Я вижу Корал: яростная и прекрасная, она, то появляется, то исчезает из вида, а толпа бурлит вокруг нее. В нескольких футах от Корал работает молотком моя мать, она машет им легко и изящно, словно танцует, – эта суровая, мускулистая женщина, которой я почти не знаю, женщина, которую я люблю всю свою жизнь. Она жива. Мы живы. Она встретится с Грейс.
Я вижу и Джулиана. Он без рубашки, вспотевший, балансирует на груде щебня, бьет по стене прикладом винтовки, так что обломки и белая пыль летят на тех, кто внизу. Солнце заставляет его волосы сиять, словно круг светлого пламени, касается его плеч белыми крыльями.
На мгновение меня переполняет горе – из‑за того, что все изменилось и мы никогда не сможем вернуться к прошлому. Я больше ни в чем не уверена. Я не знаю, что будет со мной, с Алексом, с Джулианом, с любым из нас.
– Лина, пойдем! – дергает меня за руку Грейс.
Но суть не в знании. Суть в том, чтобы просто идти вперед. Исцеленные хотят знать. Мы же вместо этого выбрали веру. Я просила Грейс поверить мне. Мы тоже должны поверить – что конец света не случился, что завтрашний день настанет и что правда восторжествует.
Мне вспоминаются старые, запрещенные строки из текста, который как‑то раз показала мне Рэйвен: «Кто прыгает – может упасть, но может и взлететь». Пришел час прыгнуть.
– Пойдем, – говорю я Грейс и позволяю ей вести меня к людскому морю, крепко сжимая ее ладошку. Мы пробираемся через радостную толчею, прокладываем себе путь к стене. Грейс взбирается на груду из обломков досок и кусков разбитого бетона, а я неуклюже лезу за ней следом, пока не оказываюсь рядом. Грейс кричит – я никогда не слышала, чтобы она так громко кричала, – невнятный вопль радости и свободы, и я ловлю себя на том, что подхватываю его, и мы начинаем вместе выковыривать куски бетона, и на наших глазах граница исчезает, и за ней возникает новый мир.
Сносите стены.
В конце концов, именно в этом суть. Вы не знаете, что произойдет, если вы снесете стену. Вы не можете заглянуть через нее, не можете узнать, что это принесет – свободу или гибель, развязку или хаос. Это может быть рай, а может – крушение.
Сносите стены.
Иначе вам придется жить в тесноте, в страхе, возводя баррикады против неизведанного, вознося молитвы против тьмы, читая стихи страха и напряженности.
Иначе вы никогда не познаете ада – но никогда и не обретете царствие небесное. Вы никогда не вдохнете свежего воздуха и не изведаете полета.

Все вы, где бы вы ни были – в ваших великолепных городах и захолустных городишках. Ищите, где твердо, найдите звенья металла и щель, обломки камня, заполняющие ваш желудок. И тяните, тяните, тяните.
Я заключу с вами договор: я буду это делать, если это будете делать вы, отныне и навеки.
Сносите стены.